Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

овец, в гурты. Наёмники, рассчитывая на свою ловкость, пытались избежать плена, но их ловили, а сопротивлявшихся без жалости убивали. На рассвете организованно капитулировал корпус италиков, почти в полном составе сложивший оружие к ногам Гумия, расположившегося с гвардейцами подле ворот Мелькарта. Знать до последнего колебалась в выборе между позором и смертью. Смерть выбрали лишь немногие. Большинство предпочло позор, перебежав через последнюю не захваченную огненным дыханием улицу в Мегару. Здесь у ворот уже стояли крепкие караулы, пленившие беглецов.

Искали Ганнибала, пленника, желанного Леде. Ганнибал был единственным, кто мог стать серьёзной преградой Баггарту. В ратном искусстве он уступал лишь Аландру и запросто мог сделаться знаменем всеобщего сопротивления. И потому Ганнибала искали, с тщанием отделяя от прочих каждого, имевшего несчастье иметь искомый дефект — кривого или лишённого глаза вообще. Таких набралось несколько сотен, но ни в одном из них перебежчики-италики Ганнибала не опознали. Леда приказала искать. Дождавшись, когда пожары затихнут, искали. День, два, три, покуда не стало известно, что Ганнибал сумел выбраться из города. Подле тайной калитки в стене у берега моря Ганнибала ждала стремительная керкура, под покровом ночи поднявшая паруса и благополучно ускользнувшая от пиратских судов.

Ганнибал вновь бежал — теперь из Карфагена в Италию, начиная вдруг сознавать, что отныне бегству не будет конца. Бегству — из жизни в смерть…

16.6 Кеельсее разговаривает с историографом Сюй-ши, неожиданно для себя узнавая немало прелюбопытного

Зверь не всегда остаётся зверем.

Человек не всегда остаётся человеком.

К чему бы это?

Если вы думаете, что это слова, вы ошибаетесь.

Если вы думаете, что это мысли, вы ошибаетесь вновь.

Кеельсее не думал и уж тем более не говорил. Ему было лень говорить и думать. Он сознавал, что сыграл свою игру, для того сделав один-единственный жест. Вот уж действительно — один и единственный. Подними он великое войско, воздвигни против Леды необоримую волю, он не сделал бы большего, нежели сделал, приняв Русия, командорова ублюдка.

Кеельсее никогда не любил Русия. Мягко сказано: не любил. Пожалуй, он его ненавидел. Ибо Русий был тем самым идеалистом, что пытался подвернуть мир под свои каноны, заковать в путы стоялых истин, исключить саму возможность Игры. Сейчас вроде бы образумился. Но дела это не меняло.

Кеельсее не менял отношения к людям. Он, воспринимаемый прочими хамелеоном, таковым не являлся. Неправда, он был хамелеоном. Он лизал анус, если хотите — задницу ради нового чина — прыгнуть на ступеньку вверх прежде положенного срока иль в срок, но сразу на две. Было? Что было, говорить… Было…

Он изменился, очутившись на этой планете, прозванной Террой, Землёй — как угодно, по имени женщины, волей слепого случая и дикарей первой из атлантов погибшей здесь. Потом были новые жертвы. Но в их честь не называли планет — разве что материки, океаны иль города. И, быть может, поэтому он, Кеельсее, менялся. Умереть или прославиться, прославиться иль умереть, ради того, чтоб твоим именем нарекли материк — нелепо! Ой, как нелепо!

Он не сразу понял это и поначалу служил: честно, как учили, как вдалбливали долгие годы в Академии Порядка, когда ночами просыпался, пугаясь от слов, произнесённых во сне. Точнее, мыслей, какие тщательно прятал, произнося слова, что вкладывал в сознание разум днём.

День — это скверная вещь!

Ночь сладостна, ибо черна', ибо в ночи над рекою туман. И львы… Но это уже другая песня. Львы есть львы — им нет дела до ночи.

Именно тогда средь великой лжи, он ощутил себя ночным, рыком не выражающим, потому что понял: стал львом, стал человеком, стал более чем человеком, стал более чем львом. Понял, что в душе проснулось нечто, что может владеть и человеком и львом. Понял, что проснулось нечто, что нужно скрывать.

Судьба вела себя странно. Странно потому, что порой баловала, порой наказывала, причём без причин; без причин более баловала, чем наказывала. Карьера была в общем-то неплоха. Он быстро выслужился до лейтенанта, потом в два шага стал полковником, потом через шаг генералом. Большого не делал, малого не хотел. Трудности — наверно были, наверно. У кого их не бывает, этих трудностей!

Рассчитывал на самое большее, но мир сломался, сломался не по его вине, хотя его в том как раз и подозревали. Он был на это готов. Готов — почему? Хотел большего? Вряд ли. Уже в это время он понял, что величие, истинное величие заключается в том, что человек завтра не знает, кем он будет, что человек не просто рвётся в короли или, если угодно, в ферзи, он не рвётся быть Цезарем или Ганнибалом, он даже не рвётся быть Александром. Он просто хочет, чтобы мир знал: миром движет именно он. Даже не знал, не знал, это вранье, это в общем-то, в общем-то ложь, всё это неверно, нет. Чтобы мир хотя бы подозревал, а знали об этом те, кто лезут в Цезари, Александры, Нероны, но миром владычествует он — некий мелкий знак, который обозначали иксом, игреком и прочими буквами алфавита, которому не дать названия, но который и есть истинный владыка над миром, впрочем, исключая владыку того, что действительно миром владычествует — волю, ибо воля всё равно сотрёт мир, потом антимир, потом развлечётся, возродив это вновь, и так будет бесконечно, но, увы, ничто уже не повторится. Увы!

Пожалуй, Кеельсее об этом не задумывался. Он лишь знал, что время идёт, карьеры достиг он немалой, но жизнь скучна, в ней нет игры, и потому когда началась великая заваруха, устроенная кем-то на Атлантиде, признаться, он был участником её, участником в том плане, что именно он выдал альзилам код защиты родной планеты, сделав это так, что подозрение пало на пресловутого Начальника Штаба Войск Северной стороны. Именно он взорвал родной мир ради того, чтоб изменить его. Ему было скучно, ему хотелось мира нового. Что поделать, порой бывает скучно. Порой, порой, порой…

Порой, когда жизнь ломается, порой, когда облака ползут перьевые, порой, когда понимаешь, что окружающие тихо сходят с ума, считая себя при том существами нормальными, даже высшими.

Тогда он сдал альзилам коды родной планеты, невольно способствовал гибели её, при этом её защищал и бился честно, и был отважен, и сделал всё, что мог сделать, от него зависящее, хотя и знал, что всё зависящее от него, уже сделал. Потом бежал и прибыл с остальными на Землю и строил мир новый, который вновь оказался скучен. Но тут