Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

появился шанс: он понял, что это мир, необозначенный, неоформленный, не устоявшийся по своей сути, может стать тем миром, в котором себя проявляет игра, только игра, Великая Игра. Именно он первым произнёс странное слово Баггарт, какое будет в будущем означать любую игру, претендующую на победу с условием власти над всем миром. Именно он придумал, хотя и не задумывался над этим. Потом он был среди тех, кто закрутил Игру, считая себя главным игроком, ибо он затеял великую интригу против родного острова, родной державы, стремившейся к совершенству и именовавшей себя Атлантидой. Это затеял именно он. И как горько было его разочарование, когда выяснилось, что интрига, затеянная им, на деле подготовлялась и направлялась Ледой, тонко его подтолкнувшей, тонкой его использовавшей, тонко воспользовавшейся этой игрой и ещё более тонко потом исчезнувшей.

Когда мир взорвался, Кеельсее, лишь чудом уцелевший, решил, что настало его время, но странно, то было время Юльма, время великого воина, время, когда люди, веря в магов и ужасных колдуний, вдруг стали поклоняться воину — вечному, бессмертному, непобедимому, только и умеющему, что махать мечом, и не предававшему товарищей.

Он, Кеельсее, мог не предавать, но это было скучно, слишком скучно. И потому он предавал. Он, Кеельсее, мог махать. Но это также было скучно. И потому он предпочитал предавать, нежели махать, хотя, если случалось, махал не хуже других и в бою не мог поспорить разве что с Юльмом, которому не было равных, да ещё может быть с Командором, да ещё с его родственничком Арием, родственничком не поймёшь каким: то ли сыном, то ли братом, то ли отцом; они так тщательно таили родство, они, зрентшианцы, что трудно было угадать, кто они есть на самом деле. Похоже, они ненавидели даже друг друга. Похоже… Позднее он убедился в том, что это было не похоже, а правда. И потому он не пытался узнать, кому приходился Командор и кому приходился Арий, кто был отцом, а кто назывался сыном, и кому и кем приходился Чёрный Человек, потому что он тоже приходился кому-то. Они были сверхсуществами, редко обнажавшими меч, гнушавшимися это делать. Они даже не прибегали к Силе. Они просто копили волю, рассчитывая, что настанет миг, и они вырвутся за пределы этой планеты, какая была слишком малой для свершения их великих мечтаний.

Быть может, они рассчитывали на что-то и большее: Кеельсее подозревал, что порой они выходили за пределы этого мира, вырываясь в просторы Вселенной, но планета чем-то манила их. Долгое время он не мог понять: чем. Не мог понять до тех, пока Русий и Командор не затеяли свою великую игру, попытавшись овладеть Землёю. Зачем? Он понял это через миг: через год, через два, через три, через век. Он понял это, понял, почувствовал, что они прежде поняли и почувствовали то, что реально планетой владеет какая-то сила: прекрасная и невыразимая, не найти эпитетов этой неведомой силе, которой нет ни названия, ни определения, ни даже имени, ибо все полагали, что эта сила давно умерла.

Не зная того, они вступили в борьбу за власть над миром, каким исподволь овладела Леда, овладела, хотя никто не понимал того, что это случилось. Случилось это странно, но Кеельсее узнал об этом спустя столетия и столетия — важно ли время в том мире, где время течёт столь медленно и столь быстро, что столетие обращается в секунду, а секунда порой превращается в тысячелетие. Важно ли!

Леда, она поднялась ниоткуда. Наверно, в ней было что-то такое, что привлекало к ней взоры, сердца и души не только мужей, но даже и тех, кто не именовали себя человеками. Наверно, было. Наверно, есть. Наверно, осталось. Она завладела душой Чёрного Человека, который подозревал, что у него нет души, ибо он желал умертвить собственного отца, жертвуя ради этого собственным братом. Лишь ради того. Ради того сохранив ему жизнь, чтобы потом умертвить и его. Леда скрутила его, пленила. Леде это было нетрудно. Ибо никто из них так и не понял, что понял Кеельсее. Леда — не человек, и даже не сверхчеловек и даже не нечеловек. Леда какой-то принцип, мечта. Леда рано или поздно подчиняла своей воле всех, кого намеревалась подчинить. И даже непонятно, откуда она взяла власть. Кеельсее подозревал, что власть даровал ей Чёрный Человек, не устоявший перед обаянием синеглазой красотки. Но не исключено, что это был Командор. И нельзя отрицать, что прежде других это был Русий. Её любили все, кто её видел. И Бог, какого нет, не было и не будет — Бог тому судья, что её любил и Кеельсее. Её невозможно было не любить; можно было лишь скрывать своё чувство, не признаваясь себе в этой любви. Но невозможно было скрыть от Леды, что любишь её, и потому она всегда улыбалась любому, кто деланно равнодушно смотрел в её васильковые глаза, понимая, что и этот равнодушный безумно в неё влюблён. Понимая. Улыбалась со значением и превосходством.

Леда сыграла и первую Игру. Именно она была погубительницей Утопии, что грозила осчастливить всё человечество. Именно она сыграла главную роль и во второй Игре, той, что назвал Баггартом он, Кеельсее. Кеельсее знал, что Русий и Командор пытаются захватить власть над Землёю. Именно Леда организовала отпор, хоть и мало кто подозревал её в том, тому великому натиску, что предпринял Восток на ещё не оформившийся Запад. Именно она победила и Русия и Командора, казавшегося в тот миг куда более великим, чем Русий, хотя победителями сочли себя все, участвовавшие в великой битве. Но истиной победительницей была она, Леда. Она доказала это, спустя немногие годы, когда исчезли все те, кто считали себя властителями над Землёю: и Командор, всё ещё тщившийся вернуть прежнюю власть, и Русий, исчезнувший в просторах Вселенной, и Арий, обосновавшийся в городе мёртвых Дур-шаррукине. И Чёрный Человек, о котором Кеельсее знал куда меньше, чем желал бы того.

Признаться, он заподозрил инициатором новой Игры именно Чёрного Человека, когда некто громадный в маске, похитивший тело Александра Бессмертного, объявил вдруг Баггарт. Признаться…

Это была ошибка, в коей он разуверился спустя год или два, ибо тут чувствовалась рука более лёгкая, более элегантная, более хитрая. Чёрный Человек был умён, искушён, но его никогда не хватало на подобные тонкости. Кеельсее понял это быстро, понял, не став предупреждать других, ибо сомневался. Он ещё не убедился, что Игру ведёт кто-то из них, Посвящённых, как ни странно, ибо это был век, когда обычные люди дерзали