Новые опасные видения - Харлан Эллисон

и ловишь себя на мысли: «Господи, я ведь тоже в свое время об этом задумывался – а вдруг Майкл Коллинз, сидя в командном модуле, обозлился бы, что Армстронг и Олдрин забрали всю славу себе, прогулявшись по Луне, и заявил „да пошли вы все“, и улетел». Это такой рассказ, что становится реальностью даже в ходе написания, что каким-то образом несет в себе все прошлое, настоящее и будущее – плюс возможные будущие и альтернативные дорожки нашего «сейчас». Это странное и на удивление незабываемое произведение – и по-своему это самое опасное видение в данной книге.

Натюрморт

К. М. О’Доннелл

В ПОСТЕЛИ, ВО СНЕ, ЕГО ЖЕНА

Он лежит, свернувшись в позе эмбриона, сустав его пальца уперся в щеку, рот раскрыт, даже испускает завитки дыхания. В темноте мерещится плач жены, и он поворачивается к ней, рука тянется, чтобы обогнуть полноту ее спины, потом он находит под пальцами ее плоть и сжимает, как будто держит деревянную доску. «Не делай так, – стонет он, – не делай так, ты меня нервируешь, я больше не понимаю, что здесь творится», – и потом проводит руками вдоль всего ее тела, задержавшись на ягодицах, обводит чашу ее живота и рядом с ее щелкой. «Хватит, – говорит она, – что ты делаешь? ты меня разбудил, я же сплю, нельзя ко мне лезть, когда захочется», – но он не слышит; он уже раззадорился, подчинился своим потребностям, и, хоть Контроль и предостерегал от такой активности в последние дни перед вылетом, он беспомощен, сам себе не подчиняется, когда влезает на нее. «О, милая, милая! – восклицает он, – луна, луна!» – и толсто врывается в нее, и она повторяет: «что ты делаешь?» – голос девчачий, высокий, вдруг умоляющий, словно ее приперла к забору банда незнакомцев, но уже поздно, слишком поздно, и он двигается в ней, два-три вялых тычка – и конец, оргазм, скорее припадок, чем кульминация, и он отваливается с ее тела на свою половину кровати. Хоть он еще в сознании, решает притвориться, будто он немедленно заснул, что и делает, выравнивая дыхание, медленно проваливаясь в подушку, и подражание становится фактом, и он быстро засыпает, оставляя жену молча лежать рядом, одна рука у него на животе в жесте, в котором могло быть больше смысла пару секунд назад, но сейчас для нее передает безмолвную нежность, когда она поглаживает плоскость его щеки, приговаривая: «все хорошо, все хорошо, любимый, теперь все хорошо», – но с тем же успехом могла бы находиться на другой стороне Луны, а он – сидеть взаперти в той самой чертовой капсуле.

НА ЗАВТРАКЕ, ПРИЗНАК БОДРОСТИ

Они собираются на завтрак: первый раз за несколько недель, потому что на последних стадиях подготовки ему приходилось находиться на базе до пяти утра – собственно, несколько раз он ночевал в общежитии,– но теперь, когда подготовка закончена и все внимание перешло к отсчету на большом корабле, ему снова можно позавтракать с семьей. У него двое детей, оба мальчишки, девять лет и шесть; его жене тридцать семь, но все говорят, она не выглядит на свои годы, а в некоторых свитерах, в некоторых позах может изобразить грудь очень молодой девушки. Мальчишки этим утром хулиганят и не слушаются, бросаются друг в друга хлопьями из пачек, ругаются пронзительными дразнящими голосами; похоже, уже несколько дней ведут какой-то спор из-за, возможно, кражи. Жена пытается их разнять, но он говорит – нет-нет, все в полном порядке; не хочется нарушать обычный порядок, а хочется в него вернуться, и младший спрашивает – «но как у тебя получится, пап, если ты через неделю собираешься на Луну»? Он бы сказал, если бы знал, но потом старший быстро вставляет «что ты как дурак, не летит он на Луну, он рядом полетает, они еще полгода не соберутся на Луну, что ты за дурак такой» – и отвешивает младшему три-четыре подзатыльника. Младший плачет и переворачивает пачку хлопьев на стол, старший начинает плакать заранее – видимо, чувствует, что мамино наказание будет мягче, если у него уже страдальческий вид,– и жена, с лицом раскрасневшимся и недовольным, бросается от плиты, хватает обоих. На миг кажется, она мастерски учинит насилие, как уже компетентно делала не раз, когда мальчишки отбивались от рук, но в быстрой смене света меняется и ее выражение лица, становится отрешеннее, печальнее, и она говорит: «знаете, я так больше не могу: мы вроде как американский идеал, а я даже мальчишек не контролирую, я ничего уже не контролирую, даже тебя» – и ударяется в слезы, и он встает из-за стола со словами: «ну все, давайте веселей, бодрей, а то спущу на вас лунных чудищ», – когда-то в прошлом эта фразочка помогала, переводила напряжение в шутку, но в этот раз они только смотрят на него остекленевшими и опустевшими глазами, все трое, и он, чувствуя себя бессильным чуть больше чем малость, садится обратно, а потом, не в силах выдержать вид тарелки с яичницей, этих мигающих слепых глаз, вскакивает на ноги, хватает фуражку и, бормоча что-то про отсутствие нормального отношения в самое тяжелое время, выбредает из дома, напоминая себе на улице, что сегодня вечером надо обязательно купить жене цветы, чтобы помириться из-за этой ерунды.

ЕГО ЛИЦО, ЭТА ЧИСТАЯ СКОВОРОДА ВОСХИЩЕНИЯ И РОКА

Его лицо – вытянутое и загорелое, слегка вогнутое между бровями, словно бровная дуга идет не в ту сторону; губы – жесткая гладкая линия, что легко расплывется в смехе, но не кривится под напряжением. Нос как будто грозит губам, нависает под углом, всего на четверть дюйма не доходя до пародийного вида, зато щеки особенно красивы, словно вырезаны под сложными и изящными скулами – его самой выдающейся чертой. Чихает чуть чаще среднего, но платок всегда под рукой. Глаза темно-карие и необычно пронзительны. Подбородок находится в идеальной пропорции ко рту. В ушах нет серы. Когда он впервые поцеловал жену, много лет назад, она сказала, что в темноте он напоминал готового ее взять Бога – но тогда они, конечно, были намного моложе.

В ЦЕНТРЕ, ПРОВЕРКА НА ВХОДЕ

У больших ворот его останавливает охранник. «Будто не знаешь, что тут творится: показывай документы», – говорит охранник, а потом охранник постарше у него за спиной говорит «придурок, это же космонавт» – и молодой бледнеет: «так точно, сэр, так точно, сэр, простите, конечно, проходите спокойно. Не признал сразу; вы просто похожи на кого-то, кого я видел в газете и кому сюда нельзя», – и старший смеется, и сам он бы тоже рассмеялся, но не знает, в чем шутка (или за чей счет), и