Новые опасные видения - Харлан Эллисон

но Дуэйн и по этим условиям не проходил. Он надеялся на особое отношение к мастерам скворечников, но так и не дождался. Зато вот директор Нью-Йоркской филармонии имел право принести хоть целую кварту, если приспичит. Ему было шестьдесят восемь. Дуэйну – сорок два.

Теперь по телевизору показывали старого космонавта. Он говорил, что и сам не прочь попасть туда же, куда и малафья. Но придется сидеть дома, со своими воспоминаниями и стаканчиком «Тэнга». Раньше «Тэнг» был официальным напитком космонавтов. Это сублимированный оранжад.

– Может, двух миллионов лет у тебя нет, – сказал Дуэйн, – но пять минут найдется. Садись уж.

– Я пришел по такому делу… – сказал шериф, и теперь выразил на лице свою печаль, – …которое обычно делаю стоя.

Дуэйн и Грейс искренне удивились. Они не имели ни малейшего понятия, что их ждет дальше. А ждало вот что: шериф выдал им по повестке в суд и сказал:

– Мой печальный долг сообщить, что ваша дочь Ванда Джун обвиняет вас в том, что вы испортили ей детство.

Дуэйн и Грейс стояли, как громом пораженные. Они знали, что Ванде Джун уже двадцать один и она имеет право подавать в суд, но ждать от нее этого никак не ждали. Она жила в Нью-Йорке, и, собственно, когда они поздравили ее с днем рождения по телефону, Грейс среди прочего сказала: «Ну, дочур, теперь можешь нас засудить, если хочешь». Грейс настолько не сомневалась, что они с Дуэйном хорошие родители, что даже посмеялась, продолжив: «Если хочешь, можешь засадить своих паршивых предков за решетку».

Ванда Джун, кстати говоря, была единственным ребенком. Был шанс на братьев или сестер, но Грейс каждый раз ложилась на аборт. Выбрала взамен три настольные лампы и напольные весы.

– И в чем мы, по ее мнению, провинились? – спросила Грейс.

– В каждой повестке – отдельные списки обвинений, – ответил шериф. И не мог посмотреть несчастным старым друзьям в глаза, поэтому смотрел на телевизор. Там ученый объяснял, почему целью выбрали именно Андромеду. Между Землей и Андромедой находилось по меньшей мере восемьдесят семь хроносинкластических инфундибулумов – временных червоточин. Если «Артур Ч. Кларк» попадет хоть в одну, то корабль вместе с грузом размножится в триллион раз и появится по всему пространству и времени.

– Если где-то во Вселенной и есть плодородная почва, – обещал ученый, – наше семя даст на ней всходы.

Самым унылым в данной космической программе, понятно, была посылка, что если плодородие где-то и есть, то чертовски далеко. Глупых людей вроде Дуэйна и Грейс и даже довольно умных, как шериф, призывали верить, что где-то да найдется радушие, просто это Земля – такая хреновая стартовая площадка.

Земля и правда стала совсем хреновой, и даже глупые люди начали осознавать, что она может оказаться единственной обитаемой планетой, которую найдет человечество.

Грейс ударилась в слезы из-за иска родной дочери, и список обвинений рассыпался в ее слезах на миллион осколков.

– О боже, о боже, о боже… – твердила она, – …она пишет такое, о чем я давно забыла, но она не забыла ничего. Она рассказывает даже о том, что с ней случилось в четырехлетнем возрасте.

Дуэйн и сам читал обвинения, поэтому не спросил Грейс, что такого страшного она сделала, когда Ванде Джун было всего четыре, но на самом деле вот что: несчастная малышка Ванда Джун красиво разрисовала мелками все новенькие обои в гостиной, чтобы обрадовать маму. А мама психанула и отшлепала ее. С того дня, заявляла Ванда Джун, она не могла взглянуть на принадлежности художников, не задрожав как осиновый лист и не обливаясь холодным потом. «Тем самым я была лишена, – писала она по подсказке юриста, – блестящей и прибыльной карьеры в искусстве».

Дуэйн между тем узнавал, что испортил шансы дочери на то, что ее юрист называл «выгодным браком и всеми вытекающими из него любовью и надежностью». До такого Дуэйн довел предположительно тем, что каждый раз, когда приходил какой-нибудь ухажер, был под мухой. К тому же часто открывал дверь полуголым, хотя при этом никогда не забывал о револьвере и патронташе. Ванда Джун так и не смогла назвать по имени возлюбленного, утраченного из-за отца: Джон Л. Ньюкомб, который в конце концов женился на ком-то еще. Сейчас у него была очень хорошая работа. Он руководил охраной арсенала в Южной Дакоте, где хранятся штаммы холеры и бубонной чумы.

Но были у шерифа и другие плохие новости, и он знал, что уже скоро представится возможность их сообщить. Бедные Дуэйн и Грейс неизбежно спросят: «За что она так с нами?» Ответ на этот вопрос и был плохими новостями, а именно: Ванда Джун сейчас находится в тюрьме по обвинению в руководстве бандой магазинных воришек. Избежать срока она могла, только доказав, что в ее скверном характере и деяниях виноваты родители.

Между тем на экране появился сенатор Флем Сноупс от Миссисипи, председатель космического комитета Сената. Он был очень рад Большому Космическому Херу и говорил, что американская космическая программа шла к нему с самого начала. Он горд, говорил Сноупс, что Соединенные Штаты решили открыть самый большой завод по сублимации малафьи именно в его, «значица, родном городишке», то есть Мэйхью.

У слова «малафья», кстати говоря, интересная история. Оно старо, как «говно», «жопа» и тому подобное, но его исключали из словарей еще долго после того, как допустили другие. А все потому, что многие хотели, чтобы оно было поистине волшебным словом – последним, что осталось.

И когда Соединенные Штаты объявили, что совершат настоящее волшебство – запустят сперму в галактику Андромеда,– население тут же поправило правительство. Коллективное бессознательное провозгласило: пришла пора последнему волшебному слову выйти на свет. Они настаивали, что сперму в другую галактику и запускать нечего. Только «малафью». И тогда правительство тоже перешло на это слово и вдобавок сделало то, чего еще не делал никто: обозначило в словарях его правильное написание.

Журналист, бравший интервью у сенатора Сноупса, попросил его подняться, чтобы все разглядели его гульфик, что сенатор и сделал. Гульфики нынче вошли в моду, и многие мужчины носили гульфики в виде ракет – в честь Большого Космического Хера. Обычно у них на боку было вышито «США». Но на гульфике сенатора Сноупса красовались звезды и полосы Конфедерации.

Так разговор вышел на тему геральдики в общем, и журналист напомнил сенатору о его кампании за смену национальной птицы с белоголового орлана. Сенатор объяснил, что ему не нравится, когда его страну представляет существо, очевидно не способное выжить в нынешние времена.

На вопрос, какое существо выжило, сенатор превзошел себя: назвал аж два – миногу и дождевого червя. Но без его ведома Великие озера стали слишком мерзкими и ядовитыми