Новые опасные видения - Харлан Эллисон

КОРОТКАЯ ЛЕКЦИЯ

Через какое-то время двери открываются, и выходит генерал-майор, который только номинально является их непосредственным начальником, кивает им и приглашает к себе в кабинет, где они садятся рядком на длинный диван, а он на свое кресло и – обозначая, что это неформальный разговор, – закидывает ноги на стол. «Сегодня хочу вас предупредить, – начинает он, – что вы гордость нации и острие или авангард борьбы за свободу и все такое прочее, но вот к чему мне тут полагается подвести; чтоб не матерились в капсуле во время полета». Ведь, конечно, в прошлой экспедиции младший член экипажа сказал «сука» во время описания континента, и, хоть семнадцатисекундной задержки в трансляции вполне хватало, чтобы ее прервать, инженер все равно умудрился упустить ругательство, и это привело к небольшому переполоху в прессе и припадкам посерьезнее на телеканалах, а также клятвенному заверению агентства, что подобное больше не повторится.

«Вы же понимаете,– говорит генерал,– за всем, что вы скажете, будут следить: это записывается, любые передачи корабля навсегда входят в историю, поэтому нам важно удержаться от скатологии[91]. Трансляцию, конечно, можно и прервать, но что хорошего – правильно? – в пробелах, чтобы люди еще гадали, что вы там наговорили. Вы люди взрослые; все мы тут люди взрослые и, может, и думаем, будто это все глупости, но так уж принято; мы, понятно, не можем же допустить, чтобы это вошло в норму. Слово за слово – и сами понимаете, к чему это в конце концов приведет; влипнем, как три года назад, только еще хуже, потому что свидетелей с каждым разом больше. От меня, понятно, требуется все это облечь в красивые выражения и сказать, будто вам, само собой, и в голову не придет материться, но я выкладываю как есть. И больше тут прибавить нечего», на что один из участников помоложе отвечает: «да, мы-то понимаем, но разве это возможно? В смысле, если мы не можем говорить, что у нас на уме, – это значит недоговаривать, привирать о полете?» – и генерал придвигается над столом с любезным видом: «слушай, у программы серьезные неприятности, причем с самого начала, и дальше будет только хуже, потому что людям почему-то непонятно, как все это связано с их повседневной жизнью, если вы меня понимаете, не умеют мыслить абстрактно, если вы меня понимаете, думают только о деньгах, поэтому мы придерживаемся приличий. Материться – только напрашиваться на негативное общественное мнение», – и наконец ему самому хочется что-то добавить, он говорит: «но разве плохое общественное мнение чем-то хуже хорошего? Я хочу сказать, многие наверняка не против услышать подлинную трансляцию, к тому же тем, кому не нравится матерщина, программа как раз в любом случае не нравится», – и генерал делает вид, что ненадолго задумывается, потом чуть склоняет голову набок и говорит – нет-нет, тут и говорить больше нечего, это все неважно и все равно приказ спущен сверху – вполне возможно, из самой администрации, – а значит, остается только брать под козырек. Космонавт вдруг обнаруживает, что почему-то погружен в уныние, но, в конце концов, чего еще было ожидать, поэтому он молчит, и тогда генерал кратко и дежурно повторяет план полета, после чего шлет их на инструктаж.

САДЯСЬ, ОН МЕЧТАЕТ: МЕЧТАЯ, ОН САДИТСЯ

Слушая их, эти необязательные голоса, он видит перед собой яркий образ – можно сказать, чуть ли не пророческий – своей жизни через тридцать-сорок лет, если он дотянет; он будет сидеть в очень похожем месте: маленьком замкнутом помещении с толстыми стенами и человеческим гулом на заднем плане, и делиться своими мнениями о широком диапазоне тем, которых толком не понимает, а потом долго слушать факты, которые его не интересуют, и симулировать действия, которые его не касаются; короче говоря, что-то типа вечных сумерек души. Факт прост: его так глубоко затянуло в шестерни программы в том виде, в каком она сейчас существует, что он уже не может представить себе жизнь без нее, чего он, конечно, сам не замечает, но что день за днем будет угнетать его все больше.

ИЛИ ЭТО ВСХЛИП?

Потом день пролетает быстро, и он уходит ровно в 17:00; в этот раз молодой охранник на вторых воротах его узнает и машет рукой, но, проходя мимо, космонавт что-то слышит; он не оглядывается, чтобы узнать, что – не такой он человек, – но, торопясь к своей машине, гадает, то ли охранник над ним смеялся, то ли это просто шальной чих, который охватывает человека и выдавливает высокий задыхающийся звук. Космонавт, конечно, гордится тем, что не настолько интроспективен или раним, чтобы переживать по мелочам, но по дороге домой обнаруживает, что не в силах выкинуть этот звук из мыслей. Он не понимает, что хотел сказать охранник, но отчего-то уверен, нравится это ему или нет, это как-то относилось к нему.

БЫСТРЫЙ ФЛЕШБЭК: МОДЕРНИЗМ

Покидая базу, он попрощался с товарищами по полету. «Пока-пока-пока», – сказали они все друг другу, и для космонавта это всего лишь репетиция того, что он услышит, когда лунный модуль отделится от командного и начнет свой темный спуск к краю спутника. «Еще увидимся», – сказал он, но это уже когда он давно прошел плачущего охранника.

ОН ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ: НОВЫЕ НАМЕКИ

Он приезжает домой и оказывается посреди нешуточной ссоры; его старший громко твердит матери «нет-нет-нет», а она как минимум так же громко отвечает «да, еще как!». Не успевает он определить причину конфликта, на невидимой ему кухне слышится звук пощечины, вопли, и жена входит в комнату, лицо кислое, медленно расплывается в студенистой маске печали, и она говорит – «он просто невыносимый; я ничего с ним не могу поделать, он даже не извиняется, даже не слушается» – и космонавт, сам в легком отчаянии, резко врывается в кухню, хватает мальчишку (младший сидит на высоком стульчике, ест детское питание и вновь трудолюбиво работает над большим пальцем) и требует – «а ну извинись перед матерью, говнюк мелкий, а то нарвешься на большие неприятности, всю дурь из тебя выбью, заслуживаю я покой и понимание в своем доме или нет», слегка стыдясь своих выражений, конечно, но он же все-таки не на командном посту. Мальчишка переходит от всхлипов к бессильному раскаянию, удивительно трогательному, и молча входит перед ним в гостиную, находит мать перед телевизором, где верещит какая-то мерзкая мультяшка, и говорит «прости меня, мама». – «Нет, не проси, – отвечает она, – нет, это неискренне, поэтому даже