Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Дернув за руку дряхлого хулигана, Крейвен прикрыл дверь, но успел-таки заметить, как подергиваются и подрыгиваются три тела, успел учуять судебную смесь. Нос подсказал, что они применили пентотал натрия, чтобы быстро улететь, какой-то гриб, чтобы вскрыть факты дела, и… еще что-то – он снова принюхался из профессионального интереса… что-то потяжелее, чтобы сил хватило надолго.

– Хлавчек, – поправил он. – Ее зовут Джудит Хлавчек. Советница Хлавчек. Держись-ка отсюда подальше. Впустишь слишком много воздуха и шума – и они очнутся, и тогда шестой этаж объявит о нарушении судебного процесса и тебе же влетит.

Он с улыбкой двинулся дальше по узкому коридору. Услышал, как позади открылась дверь, быстрый цок-цокот каблуков Джудит Хлавчек. Все еще улыбаясь, задумался о разбирательствах. Как хорошо он знал, что они там делают! Благодаря трехстороннему подключению к разъему на левом запястье каждого – а теперь это был такой же признак судебного юриста, как раньше парики, – они обменивались кровью, чтобы гарантировать одновременность и единообразность измененного восприятия, а в тройном сенсорном проекторе прорабатывали разные версии одной истории, которую каждый усвоил из мозга клиента.

Корки покачал головой, слыша позади каблуки юриста Хлавчек. Нарушение процесса – сто процентов. Повезет, если она отделается выговором от Комитета жалоб за прерывание слушаний. А сколько будет хлопот из-за новой встречи с клиентом. Обыватели переносят наркотики хуже матерых судебных юристов, и если клиент потеряет нить своей истории или слишком сильно исказит своими эмоциями, то остается последняя мера: прямая инъекция фактов. Известны клиенты, которые отказывались жертвовать несколько клеток коры мозга, чтобы после их центрифуги и культивации употреблял юрист, – и тогда вступало Правило 212б. Клиент, отказавшийся от физической подготовки свидетельств для юриста, подлежит санкциям cуда вплоть до отказа в слушании его стороны дела. Крейн сочувствовал советнице Хлавчек. Нет ничего хуже, чем закинуться с юристом, у кого в мозгу уже осели все факты, когда тебе остается отбиваться только юридическими формальностями.

Сзади его обхватили руки Джудит Хлавчек. Крейвен замер. Ее мягкое лицо прижалось к его пиджаку. Он сделал шаг – она обвила его ногу своей. Он оглянулся и после первого взгляда на заплаканное лицо понял, что не сможет ее бросить. К черту (думал он) нарушение правил суда в его деле Хэзлитта! Он толкнул дверь куба и зажал кнопку на двери, чтобы включить знак «Суд идет». Почувствовал, как плечо сжала ее ладонь.

– Не эта комната. – Голос был хриплым.

Его держал за плечо Гансль Палевски, оппонент по делу Хэзлитта. Джудит Хлавчек, покачав головой, пропала в темном проеме открытой им двери. Крейвен сглотнул.

– Точно. Сегодня мы в третьей, да? Я и забыл.

– Только не надо рассказывать, будто ты что-то забыл! Ты не забыл даже свой первый косяк в школе права.

Крейвен рассмеялся.

– Точно… мы дули безумный блант, когда готовились к юридической библиографии. Как, по-твоему, если бы мы не замедляли для себя время, прошли бы мы трехмерный индекс до самого Четвертого Канонического свода правил?

– Ни черта, я же все равно не дошел. Мне пришлось выторговать у Шведа Пи-Цзиня семена ипомеи, чтобы вбить себе все в голову.

Они повернулись к кубу слушаний, назначенному по делу Хэзлитта.

– А почему мы звали его Швед? Я так и не понял.

– Он заявлял, что, мол, вкурил весь первый и второй курс по недвижке за кальяном на очистках ирландского картофеля. Пускал нам дым в глаза!

– Да уж. И что сталось со Шведом?

– Он теперь в нашем посольстве в Пекине… пытается «включить»[94] неомаоистов на очищенном опиуме. Пока у него больше дыма, чем огня. Ведь все, с кем ему разрешено встречаться, те еще консерваторы. Они там ловят кайф с табака и чая.

Крейн достал из кармана жалобный футляр и открыл на маленьком столике, предоставленном для советников.

– Ну что, готов?

Палевски откинулся назад на двух ножках своего стула.

– Должен быть способ договориться получше.

– Ну, можем позвать живых свидетелей, как в темные века.

Они рассмеялись хором.

– Да уж. Или суд поединком. Я бы с тобой справился… например, с палашом.

– Уж не сомневаюсь; а если под демеролом?

– Ну уж нет, – сказал Палевски. – Я бы раньше уснул.

– Ладно, пора галлюцинировать факты. Погнали. Чем будешь травиться?

– Пусть выбирает Суд.

Они включили небольшой пульт на столике и вызвали дежурного судью. Стараясь нажать одновременно, каждый вбил свой предпочтительный судебный препарат, и им тут же распечатался обязывающий ответ: ЛСД-3.

– Черт, – сказал Крейвен. – Уже второй раз за неделю. Так скоро психологическая зависимость от этих помоев начнется. Иголки, Полли?

– Ну уж нет, – ответил Палевски. – Ампулы.

Они молча обменялись ампулами, и каждый набрал небольшой шприц. Одновременно сделали уколы, потом надели шлемы, которые будут проецировать их видения. Когда стены куба поплыли перед глазами, оба открыли разъем на левом запястье и присоединили трубку, ведущую к миксеру крови. Крейвен со вздохом откинулся на кушетку и устроился поудобнее.

И сразу же в передней коре мозга поплыл парад пышногрудых красавиц. «И как это у Гансля получается? – подумал он. – Должно же быть в его внерабочей жизни что-то, кроме девушек. А то вечно девушки». Когда его мысленное неодобрение размыло цвета девиц, реакция Палевского сделала их еще нежнее, округлее, завлекательнее. Крейвен принялся проецировать оппоненту худышек, и девицы Палевского вмиг так растолстели, а Крейвена – так усохли, что превратились в ряды символов двоичного кода. Сначала марширующие нули и единицы не имели смысла. Потом Корки заметил, что они повторяют на азбуке Морзе: «Педикпедикпедикпедикпедик…»

Он фыркнул. Это глубокое сокращение мышц привело к прерыванию цифровых символов, полусфера проекции потемнела. И еще долго оставалась темной – черные волны поверх черноты, бездумные и пустые.

Крейвен подремывал, пока вертел в голове промышленную матрицу тяжбы. Ядовитые отходы с автоматизированной фабрики попали в ручей. Ручей загрязнился, зарос ряской. Крейвен напряг кортекс – и поток прояснился и заискрился. Над поверхностью запрыгала рыбка, прозрачная вода быстрее побежала по каменистому дну.

Стоило зафиксироваться на внутренней поверхности проектора, как Крейвена окутало взбаламученное облако грязной воды – и он в шоке осознал, что его окружила проекция Гансля. В уши и рот сочилась густо, как нефть, зловонная, испорченная, мертвая, стоячая вода. Когда она подступила к ноздрям, Крейвен потянулся обратно за собственным прелестным ручейком – но он уже не воплощался. Пожав извилинами церебрума, он смирился с утратой идиллии и принялся вести имевшуюся картину к реальности. Пусть хотя бы светит солнышко. Пусть хотя бы не смердит вода. В ней даже могут жить карпы, черепахи и – вуаля! – сомы. Появилась черепашка постарше, пригрелась на камне. Ну ладно, не на камне. На нефтяной цистерне; зато черепахе с виду не меньше двадцати лет. Значит, вода уже не мертвая.

Вниз по течению мучительно медленно проплыл