Новые опасные видения - Харлан Эллисон

и высосать новые сведения прямиком из разума Палевски. Пока его глаза метались под закрытыми веками от одного уголка к другому, Крейвен остановил картинку проступающего слива и произвел кортикальное сжатие, вызвав соответствующую картинку из мозга оппонента. Не успело угаснуть золотое свечение, оставив за собой надпись «Зафиксировано», как Крейвен содрогнулся, чувствуя, как вся сеть его нервной системы сосредоточивается на мысленном высасывании у Палевски картинки внутренностей фабрики. И с резким усилием она выплыла на экран.

Юрист понял, что ошибся с пропорциями – все-таки информатор не сообщил ему об огромном, громоздком комплексе приборов и труб, целиком занимавшем треть цеха. Крейвен изогнулся волной, с кульминацией в виде пугающего щелчка где-то в пояснично-крестцовом отделе позвоночника, и впитывал массу чанов и соединений, чтобы сделать картинку понятной, за что был вознагражден золотой вспышкой и штемпелем фиксации, а значит, он мог вырвать у Палевски согласие на прояснение работы фабрики.

Синяки и растяжения разума после трех логических выводов оставили обоих юристов неподвижными на кушетках – выдохшиеся лужицы плоти, – пока их мозги втягивали из паутины нервов и своих мясных оболочек энергию для продолжения. Внутри проектора появился сам Палевски, на карачках, прикрывая глаза руками. Это была единственная передышка от наркогрез: отказ видеть.

Недолгое время в проекторах плыли пятна нейтральных цветов, облака, сливающиеся вспышки случайных накоплений энергии в двух нейронных сетях. В медленных ритмичных повторах вспышек проявилось лицо Джудит Хлавчек: губки бантиком, глаза широко распахнуты и смотрят перед собой – прямо как перед поцелуем.

Крейвен почувствовал ее руку у себя на груди, пока вторая приподнимала его шлем. Она мягко склонилась.

– Полли отрубился. Пусть похрапит минутку. Тебе и самому бы неплохо передохнуть.

Она присела у кушетки, массируя ему щеки. Они налились кровью, как обычно бывает, когда мозг подтягивает к борьбе видений все ресурсы организма.

– Слушай, я переезжаю к тебе в воскресенье, помнишь? Сможешь взять напрокат пикап и приехать к семи? Угощу завтраком.

Один его глаз все еще оставался под шлемом, и он увидел, как соскальзывает с широкой кровати в уютную спальню, в дверях которой манит Джуди – в прозрачной ночнушке и со сковородкой, где шкварчит идеальная яичница из двух яиц.

– Ладно. Я сейчас не могу говорить. У нас переломный момент. В следующем видении – пан или пропал.

Он с улыбкой скользнул обратно под шлем и начал переводить нейронные вспышки в буквы «V» на Морзе… Victory – «Победа, победа, победа», – мигал он, а потом вдруг изобразил себя, показывающего правой рукой два пальца в знаке «пис». Ответом была химическая фабрика, раскрашенная в стиле Питера Макса, почему-то с лицом и настроем самого Ганса Палевски. Из каждого отверстия фабрики Палевски истекали благовония, и юрист расстегнул грудь, обнажая блестящую карбонизационную колонну из нержавейки и круг из цистерн. Стало ясно, что колонна критически важна для производственного процесса, а в цистернах хранятся отходы, которые приносят прибыль с наращиванием масштаба. Наложился чертеж, и стало понятно, что в процессе в основном применяется переработанная вода. Немногочисленные отходы уходили в небольшой сток – увеличенный, чтобы Крейвен разглядел все датчики. Вода точно не прозрачная, как горный хрусталь, но и не дымилась, как канализация Сарумана.

Корки наложил поверх вопрос: «Когда?»

И вдруг услышал музыку, которую Палевски потихоньку подавал на задний фон этой идиллической сцены. Старая пророческая песня «В 2525 году»[95]. Отвращение Крейвена из-за такой неопределенной проволочки с установкой очистительного оборудования дошло до того, что он даже заговорил вслух и мгновенно схлопотал выговор от судьи, который медленно проявился на экране проектора в виде силуэта силуэтом.

– «Ни хрена!» – это не юридический термин. Также протесты следует проецировать, а не произносить вслух.

Крейвен чуть не вскочил, но очередное грубое нарушение судебного этикета могло быть чревато для его клиентов поражением. Он с усилием остался оцепенело лежать на кушетке, проецируя гимн нынешнего года: «Сейчас! Для нас! Наш девиз – „сейчас“!» Корки не одобрял религиозный посыл этой песни, зато текст подходил к его юридической позиции.

Он услышал, как Палевски заворочался на второй кушетке, и на изогнутую поверхность проектора извергся бешеный коллаж из великих и не очень личностей американской истории промышленности. Под их сапогами хрустели леса, их рты выпивали реки, их ноздри в бурях всасывали воздух; но зато на их плечах и хребтах высилась головокружительная и растущая пирамида потребителей, из чьих глоток рвался хвалебный пеан. Каждую секунду проходило голосование о жизни долины, цвете реки, запахе чьего-либо воздуха – и всегда побеждало производство. Каким-то образом, хоть лик земли менялся, множащимся ордам, следующим за промышленниками, всегда и всего хватало. Все это окружалось сиянием, и оно становилось все ярче, и вперед выступил Дядя Сэм – снежные усы развевались на ветру, улыбка, преисполненная здравого смысла и сострадания, озарила румяные щеки и лукавые глаза.

Крейвен удовольствовался единственным комментарием. В верхнем левом углу картинки он вызвал председателя Пао, который плохо скрывал ладонью улыбку, наблюдая, как американцы хоронят себя в собственных отходах. Судорожным сокращением нейронной сети Корки расчистил проектор и стер все краски, оставив только нейтральный серый. Осторожно, но уверенно он вызвал уже зафиксированные факты. Пришлось признать протечки из городской канализации, но они выглядели минимальными на фоне стока без фильтров и датчиков, отходов целого комплекса перегонных чанов и крекинг-печей, что Крейвен извлек из мозга Палевски. Он неустанно давил на эту общую картину, акцентировал ее части, пока Палевски не начал смиренно печатать поверх: «И что? И что? И что?»

Крейвен оставил проектор мариноваться в феноле и начал строить образ неоскверненного ручья – не отравленного, не перегретого так, что в нем не выжить рыбе, – как тут увидел, что Палевски возводит рядом проекцию фабрики, исправленной благодаря добавлению большого отстойника. Отходы шли в иловую яму, и вода через узкий водоотвод в природный ручей сочилась уже практически прозрачная. Над картиной развевалась лента со знаками вопроса.

Крейвен жестоко столкнул в отстойник ребенка. Не успели еще добулькать его крики, как вырос высокий деревянный забор, раскрашенный, словно произведение искусства. Корки без колебаний послал через забор целую ватагу соседской ребятни. Одни вылезали из отстойника ослепшими, другие неподвижно плавали на поверхности, третьи отделывались шрамами и испугом – но невредимым обратно не выбрался никто. Юрист с тошнотворной скоростью проиграл запись реального прошлогоднего происшествия, когда девочка соскользнула с берега в нескольких метрах ниже по течению от преступной сточной трубы. Экран заполнило ее обвиняющее лицо: из волос сочилась грязь, поблескивал белым незрячий глаз.

Как Палевски ни наваливал стопки банкнот в знак того, сколько компания выплатила девочке, он так и не смог преодолеть этот образ, потому что Крейвен размазал картинку во времени и