Новые опасные видения - Харлан Эллисон

дорожке, застал за тем, как она что-то клала ему в почтовый ящик. Вокруг ее ног крутилась до жути прекрасная собака – сибирская хаски в маске средневекового ряженого: поблескивающие ледниково-голубым глаза в прорези первых династий мира, абсолютная ухмылка.

– Здрасьте-здрасьте, – сказала женщина. – Если что, это я не воровала почту, я пополняла. – Она достала конверт обратно и передала в руки Блейку. – Приглашение выпить. То, что забыли допить гости.

Нахально красивая собака все подскакивала к ее ладоням, словно за лакомыми косточками, а она повторяла: «К ноге, Биск», – отбиваясь от животного.

– Для той, кто не любит вечеринки, больно часто вы их проводите, – сказал Блейк, выходя из машины.

– Это не вечеринка, это приглашение паре человек выпить. Когда Грег узнал, кто наш выдающийся сосед, просил вас позвать, чтобы вы зашли на огонек, к ноге, Биск. Вам может быть не известно, но в некоторых кругах так еще выражаются, к ноге, Биск.

– Я смотрю, в некоторых кругах жены не одобряют своих мужей.

– В некоторых кругах у жен ощущение, что они не состоят в браке, а освещают войну. Когда вы в последний раз одобряли войну, которую освещали? Уж точно не Вьетнам – в репортажах оттуда у вас всегда презрительно кривятся губы. Биск, черт возьми, к ноге, я сказала.

– Почему собаку зовут Биск?

– Сокращение от «б-и-с-к-в-и-т». Хотите увидеть кое-что бесстыжее и совершенно умилительное? Позовите ее по имени, а потом спросите, хочет ли она то, что я произнесла по буквам.

Блейк наклонился к собаке, которая теперь уселась, как на троне, с улыбкой, как в цирке, и произнес:

– Хорошая девочка, Биск, хочешь бисквит?

Биск как с ума сошла. Пасть взорвалась звуками высочайшего фарса. Хвост выбивал на асфальте ритм «отченашей» – щенячьи четки. Вывалился язык, изливая любовь на весь подбородок Блейка. Потом Биск разом перевернулась на спину и замерла, подогнув передние лапы в умоляющей позе, задние скрючив так же, но раздвинув, на морде – панорама половодья счастья. Арктически-голубые глаза не отрывались от Блейка, пока она издавала ему в лицо глубокие, растянутые горловые гласные мучения и ожидания. Блейк пригладил ей живот с титьками, мягкую-мягкую шею, чувствуя внутри нее прилив рвущихся гласных.

– Ну чем не районная блудница, ну чем не конфетка, – приговаривала Хозяйка Поместья.

Точно так же думал о женщине Блейк. Единственное другое название, что шло ему в голову, – Возлюбленная Мастера Грега, Немовладелица Словственности.

– Это в моде в вашем районе? – спросил он, приглаживая бурную грудь сказочномордого животного меж раздвинутыми лапами.

– О, у нас смешанный район, мистер Арбороу, есть конфетки, есть сухари. Постарайтесь прийти в пятницу, ладно? Гибсоны не пьют, обсуждать будем мелочи – такие мелочи, что практически микроскопические. Военкор должен знать, что войн больше, чем снилось философии его телеканала. Идем, Биск, бросай уже свою первую профессию, не бесстыдствуй, мы возвращаемся домой.

В записке говорилось просто: «В эту пятницу в пять к нам приходят выпить. Не могли бы прийти и вы? Мы были бы рады. Даю личную категорическую гарантию, что никто не спросит, какие интересные войны вы видели в последнее время. Приходите».

Блейк чувствовал, будто его взломали, будто его могуче затягивали. Немовладелицу, Особу из Особняка Грега, звали Мари Селандер.

А это и в самом деле был особняк. Толкал стрелки от звания «без пяти минут замка». Стены просторной прихожей и огромного салона королевского размера утонули под репродукциями с охотой, гравюрами с марлинами в прыжке, лубками с самыми известными китобойными судами, картинами маслом, на которых Нантакет плыл под северо-восточным ветром, старинными деревянными орлами в символических профилях, скрещенными дуэльными пистолетами и саблями.

У мужчин, шушукавшихся по углам над вермутными бомбейскими джинами, были обветренные лица охотников, был аромат кожаных кресел и массажей. Их жены, приукрашенные дорогой прислугой, в нарядах, подобранных на основе их лучших черт, щебетали об Акапулько и декораторских вкусах миссис Рейган.

Грег Селандер оказался упрямо, запрограммированно мальчишкой, под ежиком из металлических опилок. Его лицо хавбека осталось, по сути, все тем же, что и на третьем курсе Принстона, не считая легкого разжижения щек – обтекание плоти у пьянчуги.

Мари Селандер, вновь в бархате, в этот раз перехваченном до чудесной худощавости на талии и ниспадающем чуть ниже колена, вновь выглядела несколько смутно. Блейк вновь смерил взглядом ее ноги стригунка, что как будто не заканчивались. Задумался, какие они в полном, резвом применении.

Грег Селандер немедленно завлек Блейка в игровой альков, объясняя, что, вопреки своей внешности спортсмена, не играл в Принстоне в футбол, предпочитая сквош и какое-то время – толкание ядра. Занялся бы лакроссом, но для этого надо много времени, к тому же у игроков в лакросс бывают столкновения и неудачные падения.

– Секрет раскрыт, – приблизилась сказать Мари Селандер. – Ты показал мистеру Арбороу, что он в логове нонкомформистов.

– Мне все равно, как человек выглядит, но внешность не должна диктовать действия и направление, – сказал Грег Селандер. – Вот чума нашего века – внешнее управление: правительство уже за нас дышит и жует.

Блейк задумался, какая связь у отказа от футбола и избыточного правительства, потом вернулся к ножкам Мари Селандер.

– Грег читает Рисмена после Доу и до Джонса[99], – сказала Мари Селандер. – Он за любой мрачный взгляд на мир вокруг. Спросите его, почему у него такой мрачный взгляд на все вне его кожи.

– А там темно, – ответил Грег Селандер. – Кроме мрачных, других взглядов быть не может.

– Но вот где народные массы – «там»,– заметила Мари Селандер.– Они чувствуют, сколько твоих темных взглядов предназначено им. И, как выяснил Барри, мрачных они не избирают[100].

– Я сейчас объяснял, почему не пошел в контактный спорт, Мари, – сказал Грег Селандер. – Голдуотер – уже другая тема.

– А что вы имеете против контактного спорта? – спросил Блейк, глядя на ноги его супруги.

– Когда у тебя самый мрачный взгляд на человеческий род, контактов хочется как можно меньше, – ответила Мари Селандер. – Вот почему те, кто правее правых, так много играют в сквош, толкают так много ядер.

– Мари левачит, только чтобы встряхнуть меня, – заметил Грег Селандер. – Любит она разыграть адвоката дьявола.

– У Бога и Барри хватает своих дорогих юристов, – сказала Мари Селандер. – Дьяволу бы не помешало побольше правоведов.

– Это не Бог разжег сейчас бунты в UCLA[101], – заявил Грег Селандер. – И Голдуотера там видно не было.

– Бунт произошел как раз потому, что не было видно Бога – только рекрутера «Тейботт кемикалс»[102], которые ищут студентов, чтобы делать напалм, – ответила Мари Селандер. – А рекрутером с тем же успехом мог бы быть и Барри. Барри – большой друг напалма. Вы были сегодня в UCLA, мистер Арбороу?

– Да, с нашими операторами.

– И что думаете о детишках, которые загнали агента «Тейботта» на крышу и забросали бомбами-вонючками? –