Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Мы прошли мимо. Когда мы завернули за угол, она усмехнулась.

— Они даже не дышали, пока мы проходили.

— Они умные, — ответил я. — Знают, с кем не стоит связываться.

— Или просто боятся.

— Одно и то же.

Она посмотрела на меня.

— Ты любишь, когда тебя боятся?

— Нет, — ответил я. — Но это полезно.

---

Мы свернули в узкий проход между жилыми блоками. Здесь было тихо. Бедно. Но чисто.

Женщина в потёртой одежде вела за руку ребёнка — худого, с большими глазами. Она остановилась у лотка с едой, перебирая в руке мелочь. Считала. Пыталась понять, хватит ли на хлеб.

Я прошёл мимо, даже не замедлив шага.

Таких здесь были сотни. Тысячи. Ничего нового.

Сера остановилась. Я почувствовал это по тому, как изменился звук её шагов. Обернулся. Она стояла и смотрела на женщину с ребёнком. Её лицо — напряжённое. Глаза — тёмные.

Она стояла так долго. Потом отвернулась и пошла дальше.

— Ты могла помочь, — сказал я, когда она поравнялась со мной.

Она усмехнулась — горько, без веселья.

— И через день они бы снова стояли здесь. Деньги решают проблему на один день. А мне нужно решать проблемы надолго.

— И как ты их решаешь?

— Выживаю, — ответила она. — И помогаю тем, кто готов помочь себе сам.

Я ничего не сказал.

Мне нечего было сказать. Я видел это сотни раз. На сотнях станций. В сотнях секторов. Это не мои люди. Не моя ответственность. И даже не моя боль.

Просто — часть пейзажа.

---

Она была повсюду.

Не сама Сера — её тень. Маленькая, прямая, с идеальной осанкой, которую не могли сломать годы в нейтральном секторе. Женщина, которая появлялась из технических отсеков, говорила о двигателях и проводах, а потом исчезала с такой скоростью, будто её вызывали на бой.

Я вспомнил их первую встречу. Тогда, в коридоре отеля. Я выходил из комнаты Серы и столкнулся с ней. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела в сторону двери. Я остановился на секунду, встретился с ней взглядом. Она не отступила, не отвела глаз. Но в её взгляде было то, что я уже научился распознавать у Авдеев — холодная маска, за которой скрывался страх.

Я прошёл мимо. Она не сказала ни слова.

Теперь я видел её почти каждый день.

В первый день она вышла из технического шлюза, увидела меня, замерла на секунду. Её спина осталась прямой. Плечи — расправленными. Глаза — холодными. Но она не прошла мимо. Она остановилась и сказала ровно:

— Работы по модернизации завершены на сорок процентов. Докладывать буду раз в двенадцать часов. — Она перевела взгляд на Серу. — Ты нужна мне позже. Вопросы по охлаждению.

И ушла. Быстрым, ровным шагом. Ни суеты. Ни паники.

Но я заметил — её пальцы сжимали планшет так, что побелели костяшки.

На второй день она столкнулась со мной в коридоре. Буквально. Вывернула из-за угла, не глядя по сторонам, и врезалась в меня. Она отшатнулась быстрее, чем я успел её коснуться. Её спина выпрямилась. Подбородок поднялся. Голос — ровный, холодный:

— Прошу прощения. Не заметила.

Она не смотрела на меня. Смотрела поверх моего плеча. И отступила на шаг. Два. Три.

— Всё в порядке, — сказал я.

— Хорошо. — Она развернулась и ушла. Идеальная осанка. Никакой спешки.

Но я слышал, как она выдохнула, когда завернула за угол.

На третий день она вообще не появлялась. Только раз Сера достала коммуникатор, прочитала сообщение и усмехнулась.

— Она пишет, что системы охлаждения работают в штатном режиме. — Сера убрала коммуникатор. — И просит передать, что она сейчас в мастерской. — Она помедлила. — И что я могу не приходить.

Мы сидели в маленьком баре на верхнем уровне, и я смотрел на Серу.

— Почему она такая? — спросил я. — Почему она боится?

Я чувствовал этот страх. Он висел в воздухе, липкий и горьковатый, даже когда Альмы не было рядом. Он оставался после неё, как запах. Я чувствовал его, но не понимал его природу. Это был не страх передо мной. Не страх смерти. Что-то другое. Более глубокое. Более старое.

Сера посмотрела на меня. Долго. Потом отставила чашку.

— Ты хочешь знать, почему она боится?

— Я чувствую это, — сказал я. — Но не понимаю. Она не боится меня.

— Нет, — согласилась Сера. — Она боится того, что ты напоминаешь ей.

— Что именно?

Она помолчала. Смотрела в пустоту за моим плечом. Потом заговорила — ровно, без эмоций, как рассказывают чужую историю.

— В Цитадели есть градация. Сильные Авдеи — те, у кого Клосс стабилен, кто может контролировать себя. Их учат. Их тренируют. Из них делают оружие. — Она помедлила. — А есть слабые. Те, у кого Клосс нестабилен. Те, кто не может контролировать свою силу. Их не учат. Их ломают.

Она смотрела на меня, и в её глазах была сталь.

— Но сильных тоже ломают, — продолжила она. — Просто по-другому. Слабых — быстро. Один-два раза в карцере, и они сломлены навсегда. Сильных — медленно. Годами. Удар за ударом. Проверка за проверкой. Пока не найдётся та трещина, через которую можно войти.

Она говорила это ровно. Как будто не о себе.

— Я была сильной, — сказала она. — Поэтому меня ломали дольше. Кнут. Карцер. Рифты. Всё, что могло сломать. И я выдержала. — Она усмехнулась — горько, без веселья. — Но это не значит, что меня не пытались сломать. Просто я оказалась крепче, чем они думали.

Она рассказывала о рифтах. О тварях, которых выпускали на арену, чтобы дети убивали их голыми руками.

— Рифты не умирают с одного удара. Они притворяются мёртвыми, а потом встают и убивают. В первые разы у меня не получалось. Я теряла нож. Я бежала. Я забиралась на столб и сидела там, пока наставники не забирали меня. А потом — наказание. Карцер.

Она произнесла это слово так спокойно. Как будто речь шла о чём-то обыденном. О том, что случалось каждый день.

— Что там, в карцере? — спросил я, хотя уже знал ответ. Я хотел услышать это ещё раз. Понять.

— Тридцать минут — полная темнота и полная звукоизоляция. Потом пять минут света. Нужно