Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

стеклом дока тускло горели красные огни. «Ржавый Улей» уходил назад, медленно, как сон, который рассеивается с рассветом.

Я смотрела вперёд. На звёзды, которые ждали.

---

Тишина. Только гул двигателей и голос ТИТРа, отсчитывающий время до прыжка. Я сидела в кресле, смотрела на звёзды.

Рука снова потянулась к коммуникатору. Я остановила её. Убрала руку.

Номер был там. Он забил его сам.

Я не написала. Не сегодня.

Потом я достала коммуникатор. Посмотрела на экран. На пустой экран.

Он ждал. И я ждала.

Я убрала коммуникатор в карман.

Закрыла глаза.

Звёзды за иллюминатором растянулись в линии — «Серая Муза» ушла в прыжок. Четырнадцать дней до «Прима Дельта-9». Четырнадцать дней тишины.

Я спала. И во сне я видела его. Не лицо. Не голос. Просто — его присутствие. Тёплое, надёжное, чужое и родное одновременно.

Я проснулась через несколько часов. В рубке было темно. Только огни приборов — зелёные, синие, красные. ТИТР молчал — я отключила голосовые оповещения.

Я снова достала коммуникатор.

Написала одно слово. Не отправила. Просто посмотрела на него.

«Скучаю».

Потом стёрла.

Убрала коммуникатор.

Закрыла глаза.

Четырнадцать дней. Я выдержу. А потом — решу.

ГЛАВА 63: ПОЛЁТ

Дни 6–21

---

Четырнадцать дней в гиперпрыжке.

«Серая Муза» гудела ровно, монотонно. За иллюминаторами плясали безумные сполохи — синие, фиолетовые, кроваво-красные. Мы пересекали рукав галактики — от нейтрального сектора к границе Совета.

Я сидела в кресле пилота и смотрела на них. Думала.

Альма была в машинном отделении — проверяла системы. Мы жили своей обычной корабельной жизнью: проверки, еда, сон, разговоры. Иногда — тишина.

Я привыкла к такой жизни. Мы обе привыкли.

---

Первые три дня я просто сидела в рубке. Смотрела на звёзды. О заказе. О «Приме». О том, что ждёт впереди. О нём.

Номер был в коммуникаторе. Он забил его сам. Я могла написать в любой момент.

Я смотрела на экран. Потом убирала. Потом снова доставала. Четыре дня я просто смотрела на пустой экран.

---

На четвёртый день я не выдержала.

Достала коммуникатор. Нашла номер. Написала:

«Привет. Ты как?»

Отправила.

Ответ пришёл через несколько минут:

«Привет. В порядке. Ты как?»

«В порядке. Летим на Приму. Заказ».

«Осторожнее там. Авдеи».

«Знаю. Буду».

Коротко. По делу.

Я убрала коммуникатор.

---

Следующие дни мы переписывались. Не каждый день. Иногда с перерывами в сутки. Никаких «как дела» и пустых разговоров. Просто — короткие сообщения. Иногда — тишина.

«Что делаешь?»

«Сижу в рубке. Смотрю на звёзды».

«Скучно?»

«Нет. Привыкла».

«Я тоже привык».

Я не спрашивала, кто он. Не спрашивала, чем занимается. Он не спрашивал, почему я бегу. Он знал. Я была бывшим Авдеем, который скрывается от Ордена.

Мы не говорили об этом.

---

На седьмой день Альма заметила.

— Ты улыбаешься, — сказала она, заходя в рубку.

— Нет.

— Врёшь.

— Мы переписываемся.

— И что он пишет?

— Просто... говорит.

Она усмехнулась, но не стала спрашивать дальше.

---

Дни шли. Я тренировалась. Проверяла системы. Ела. Спала.

Иногда ловила себя на том, что жду сообщения. Проверяю коммуникатор. Убираю.

Никаких изменений. Никаких симптомов. Только лёгкая усталость к вечеру — обычная, после тренировок. Я списывала на нагрузку.

---

На двенадцатый день я стояла в рубке, когда ТИТР прервал тишину.

— Капитан, зафиксирован аномальный объект на границе сканирования. Небольшой. Движется по инерции.

Я нахмурилась.

— Покажи.

На экране вспыхнула метка — маленькая, тусклая, почти невидимая. Я приблизила изображение. Корпус капсулы был тёмно-серым, почти чёрным, с характерными обводами — угловатыми, хищными. Магрун. Даверская техника.

— Даверская спасательная капсула, — сказала я. — Их модель. Не наша.

Альма подошла ближе.

— Откуда она здесь?

— Не знаю. Но кто-то внутри.

Я смотрела на экран.

— Меняем курс, — сказала я. — Подходим.

---

Мы подошли ближе. Капсула была потрёпана — следы обгоревшей обшивки, вмятины от осколков, но сам корпус держался. Магрун не горел, не трескался — он был слишком прочным для этого. Только царапины и сколы.

— Стыковка, — скомандовала я. — Забираем внутрь.

Шлюз открылся. Мы втащили капсулу в грузовой отсек. Она была тяжёлой — магрун весил больше обычного металла.

— Открывай, — сказала я.

Альма взяла инструмент. Замок поддался с трудом — даверские механизмы не любили чужих рук. С глухим скрежетом крышка отъехала в сторону.

Внутри — даверс. Без сознания, бледный, весь в крови. Рваная рана на боку. Военная форма с обгоревшими нашивками. На левой руке — татуировка: сломанная шестерня, пронзённая клинком.

Я замерла.

Что-то знакомое. Смутное, как дежавю. Я видела этот символ раньше. Или похожий. В архивах Цитадели. Во время обучения я наткнулась на него случайно — листая старые файлы, которые не должны были попасться мне на глаза. Тогда я не придала этому значения. Просто запомнила общую форму. Шестерня. Клинок. Что-то тёмное, тяжёлое.

Я не помнила, как это называлось. Не помнила, было ли это той же самой татуировкой или просто похожей. Моя память не была идеальной — я не даверс. Но я помнила ощущение. Страх. Тревогу. Я помнила, что это было что-то важное. Что-то, о чём в Цитадели не говорили вслух.

Я не знала, что это значит. Не знала, какое подразделение носит этот знак. Не знала, элитное оно или нет. Я просто помнила картинку. И помнила, что она вызвала у меня тревогу.

Но я знала другое. Я знала, что даверсы не проигрывают. Я видела карты. Видела, как они сжимают кольцо вокруг секторов Совета. Видела, как падают колонии. Видела, как Авдеи отступают снова и снова. Если этот символ был связан с чем-то важным — значит, он был связан с силой. С той силой, которую Орден не мог остановить.

Его лицо пересекал глубокий шрам — старый, давно заживший.

— Даверс, — сказала Альма. — Военный. И не простой.

— Я вижу.

Я смотрела на него. Он был на грани.

— Мы не можем оставить его умирать, — сказала я.

— Он враг, Сера.

— Он просто пытается выжить. Как мы.

— Если он очнётся и нападёт — я не смогу его остановить. — Альма посмотрела на меня. — Только ты. А ты устала. Ты сама сказала.

— Я справлюсь.

Она не сказала «и я боюсь». Но я знала — она боялась. Не за себя. За меня.

Мы перетащили его в медотсек вдвоём. Комната была крошечной — две койки,