Фантастика 2025-168 - Сергей Леонидович Орлов

На лице Грумова проступило что-то вроде облегчения:

— Сейчас, — пробормотал он, подходя к стеллажам. — Она была где-то здесь. Но после моей смерти… кто-то брал её в руки. Я чувствовал. Словно дёрнули за жилу, что осталась соединять меня с этим миром.

Его силуэт чуть дрожал, а в воздухе ощутимо похолодало. Призрак исчез в стеллаже, а через мгновение книги, стеклянные дверцы распахнулись, и пожелтевшие папки, стопки старых газет разлетелись по комнате. А через мгновение Грумов шагнул из стеллажа. Перед собой он бережно нес старую выцветшую фотографию, на которой подросток в шляпе держит за руку девушку.

Я заметил, как изменился призрак. Очертания Грумова будто стали плотнее, черты лица резче.

— Это она, — выдохнул он. — Пока она у меня, я помню, кем я был. Как жил. И за что умер.

Он молча передал мне фотокарточку. Бумага оказалась неожиданно тёплой, будто в ней ещё хранилось чьё-то прикосновение, или может быть, что-то другое — память, чувство, след давно ушедшего взгляда. В тот же миг призрак вздрогнул. Его силуэт потерял чёткость, как будто что-то резко потянуло его изнутри, за самую тонкую, незаметную нитку. Он замер.

— Это Фрося, — наконец заговорил он, глядя на снимок. Голос стал тише, спокойнее, с оттенком чего-то почти человеческого. — Мы познакомились, когда я был ещё гимназистом. Бойкая девчушка, вечно с распущенной косой и чернилами на пальцах. Стихи писала — тайком, на обрывках бумаги, и прятала их в книжки. Я влюбился в неё, как влюбляются мальчишки — сразу и бесповоротно. Мне тогда казалось, что с ней — целый мир, а без неё — пусто.

Он помолчал. Я не перебивал.

— Мы вместе выпустились из гимназии. Гуляли по набережной, мечтали. Хотели пожениться, несмотря на то, что её родня была против. Я был беден, а она из семьи с положением. Я ей не ровня, и это всем вокруг было ясно, кроме нас двоих. Но…

Он осёкся. И замер так, как умел только призрак — совершенно, будто время на мгновение перестало существовать.

Несколько долгих секунд он просто смотрел перед собой. Глаза оставались открытыми, но взгляд будто ушёл внутрь. Потом призрак заговорил снова, оставаясь всё таким же неподвижным:

— Мне показалось, что без семьи мне будет проще. Что свобода и карьера важнее. Я тогда был полон амбиций и глупостей. Думал, что стану известным, свободным, нужным. И сказал ей об этом не как размышление, а как принятое решение. Смело сообщил, что она мне мешает. Что держит на месте.

Он покачал головой, чуть заметно.

— Я, глупец, даже носовой платок с собой принёс. Подумал, что она разрыдается, а я дам ей платок, и это будет достойное прощание. Но Фрося не плакала. Она просто посмотрела мимо меня. И в этом взгляде было столько холода, что у меня внутри что-то сжалось. Я попытался заговорить, все исправить, взять слова обратно, но она уже отстранилась. Решительно вырвала руку из моей ладони. И ушла.

Он медленно опустил взгляд. Голос стал чуть тише.

— Я пожалел об этом почти сразу. Хотел вернуться, извиниться, но было поздно. Её родители только этого и ждали. Меня рядом с ней больше не было. Через несколько месяцев она вышла замуж, как говорили, за какого-то дипломата. Потом уехала. Слышал, в Мезоамерику. Кажется, стала там консулом после смерти супруга.

Я нахмурился. Имя сразу не всплыло, но фраза о женщине-консуле с холодным сердцем звучала знакомо. Я уже слышал об этом. И теперь, похоже, начинал понимать, о ком шла речь.

— Если я заберу фотокарточку с собой, то вы уйдёте со мной, — сказал я спокойно. — Но предупреждаю сразу: вы больше не вернётесь в эту квартиру. Никогда.

Грумов замер. Он смотрел на меня, и в этом взгляде была смесь удивления, сомнения, растерянности. Казалось, он знал, что когда-нибудь это произойдёт, но был не готов, что «когда-нибудь» наступит сегодня.

Он медленно перевёл взгляд по комнате. Тоскливо, как человек, которого выселяют из единственного места, где всё хоть как-то понятно. Его пальцы сжались, как будто он действительно прикасался к знакомым предметам — к книгам на полках, к старой скатерти на столе, к фарфоровой чашке с выщербленным краем. Повернулся в сторону окна, где под лёгким слоем пыли висела занавеска, и будто бы хотел потянуться к ней, но так и не решился.

Он снова застыл, как это умели только мёртвые — полностью, без малейшего движения. А потом заговорил, будто торопясь уйти от мысли о расставании:

— Наверное, вы хотите узнать, что мне удалось выяснить про «Содружество»?

Я кивнул. Спокойно, сдержанно, но с готовностью.

— Признаться, именно за этим я и пришёл, — сказал я. — Надеялся, что у вас есть хоть какие-то сведения об агрохолдинге.

На тонких губах Грумова появилась ухмылка. Она была мрачная и упрямая, с налётом удовлетворения, которое бывает у тех, кто, наконец, дождался своего часа.

— Я копал под них почти десять лет, мастер-некромант, — произнёс он, и в голосе его появился азарт. — Ещё со времён Смуты. Тогда многое было не на виду, но всё уже начиналось. И теперь, раз уж пришло время — я готов рассказать всё, что знаю.

Его голос стал более чётким, как будто решимость и жажда поквитаться делали его сильнее.

— Я бы с радостью послушал, — произнес я.

Призрак немного помолчал. Подлетел к окну, выглянул во двор, на облупленный фасад соседнего дома, как будто что-то там ещё связывало его с этим миром:

— Вы знаете хоть что-нибудь про «Содружество»? — не оборачиваясь, начал он. Голос его был глухим, чуть дрожащим, как у человека, вспоминающего нечто, что лучше было бы забыть.

— Расскажите всё, — тихо сказал я.

— Смута была лихим временем, которое поменяло многое, — начал Грумов после недолгой паузы. — Все грабили всё и всех. Некоторые люди высоко взлетели, и сейчас большие и уважаемые люди только потому, что тогда быстро отбросили понятия честь и совесть, и начали ловить рыбку в мутной воде. В руках нужных людей быстро скопились капиталы, которые пахли порохом, большой кровью и сотнями смертей. И эти капиталы нужно было как-то легализовать. И тогда нескольким светлым головам пришла идея, как легализовать капиталы.

— Земля, — догадался я, и призрак