Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Эй, двуногий, ты чего завис? — Фырк материализовался на комоде, с подозрением обнюхивая мою сумку. — Пахнет старостью и нафталином. Как в бабушкином сундуке. У тебя лицо как у приговоренного к казни. Ты боишься.

Боюсь. Нет, но это опасно. Нужно держать ухо в остро в такой ситуации.

— Страх — нормальная реакция на реальную опасность. Только идиоты не боятся.

— Или герои.

— Герои боятся больше всех, — пробормотал я. — Просто идут вперед несмотря на страх.

Я открыл нижний ящик комода. Под стопкой старых медицинских журналов — тех самых, где когда-то публиковались мои статьи — лежала жестяная коробка из-под печенья.

Старая, с облупившейся картинкой румяных, довольных детей. Внутри — моя заначка. Зарплата за два месяца, откладываемая по чуть-чуть. На черный день. Похоже, он наступил.

— О, сокровища! — Фырк спрыгнул вниз, с любопытством принюхался к деньгам. — Пахнут паранойей и недоверием к банкам.

— Пахнут выживанием, — возразил я. — В столице наличные решают многое. Взятка охраннику, билет на поезд в никуда, еда на неделю, если придется скрываться.

— Ты прямо как шпион какой-то, — фыркнул бурундук. — Агент ноль-ноль-Илья. С правом на врачебную практику.

— Если бы. Шпионов хотя бы учат выживать в таких ситуациях.

Я пересчитал купюры. Три крупные, остальное — мелочь. Разложил по разным карманам — часть в бумажник, часть в потайной карман сумки, пару тысячных купюр свернул и сунул в носок. Старый трюк путешественников — если ограбят, не потеряешь все сразу.

Из кухни донеслось знакомое, требовательное мяуканье. Морковка, моя рыжая кошка, материализовалась в дверном проеме. Как всегда — внезапно, словно телепортировалась. Долго ее не было, и вот — явилась, не запылилась.

— Привет, беглянка, — я взял ее на руки. Теплая, мурлыкающая, пахнущая улицей и чем-то еще — копченой рыбой? Кто-то явно подкармливал.

Морковка терлась о мою щеку, урчала как маленький, довольный трактор. Простой, бытовой момент. Человек и его кошка. Никакой медицины, никакой политики, никаких заговоров. Просто тепло и мурлыканье.

— Эй, а как же я? — возмутился Фырк. — Я тоже хочу ласки и внимания! Я тоже теплый и мурлыкаю, если попросишь!

— Ты бестелесный дух больницы. Тебя нечего гладить.

— Дискриминация по признаку материальности! Я буду жаловаться в комитет по защите прав фамильяров!

— Жалуйся.

Телефон зазвонил, прерывая нашу идиллию. Экран высветил имя — Вероника.

Вот и момент истины. Она уже знает о моем отъезде — больничные сплетни распространяются быстрее эпидемии. Сейчас будет… что? Скандал? Слезы? Ультиматум?

— Привет, — я нажал кнопку ответа, готовясь к худшему.

— Илья? — голос напряженный, но сдержанный. Она старается не срываться. — Это правда? Ты летишь в столицу?

— Да. Сначала во Владимир. Оттуда рейс в полночь.

— Кристина сказала, что тебя вызвала Тайная Канцелярия. Это правда?

— Да.

Пауза. Я слышал ее дыхание — частое, неровное. Она нервничает.

— А как же папа? — голос дрогнул, и в нем прорвалась настоящая обида. — Он так хотел с тобой познакомиться. Специально приехал. Я ему столько о тебе рассказывала…

— Вероника, прости. Это действительно важно. От этой поездки зависит судьба антидота. Тысячи жизней.

— Тысячи жизней, — повторила она горько, и в ее голосе звенела сталь. — А одна жизнь — моего отца — не в счет? Он не молодеет, Илья. Каждая встреча может быть последней.

Манипуляция? Нет, это была искренняя, незамутненная боль. И она была права. Абсолютно права. Для нее, для ее отца, который проделал путь в соседний город, эта встреча была важнее всех антидотов мира.

— Я понимаю. И мне очень жаль. Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — ее голос стал тихим и режущим, как осколок стекла. — Ты просто сделал свой. Работа важнее личной жизни. Как всегда.

Удар был точным и болезненным.

— Это несправедливо.

— Да? А что справедливо? То, что я должна объяснять отцу, почему мой парень, герой и спаситель, не может найти пару часов для знакомства? То, что я опять остаюсь одна, потому что ты в очередной раз спасаешь мир?

— Вероника…

— Знаешь что? Езжай. Спасай свою Империю. Но не обещай того, чего не сможешь выполнить.

— Я вернусь. Максимум через два дня. И мы обязательно встретимся. Все вместе. Обещаю.

В трубке повисла долгая пауза. Я слышал, как она всхлипнула — тихо, судорожно, стараясь скрыть это от меня.

— Ладно, — наконец сказала она, и голос был чужим, опустошенным. — Два дня. Я передам папе. Он… он поймет. Он всегда понимал, когда работа важнее всего остального. Сам такой был.

— Спасибо.

— Илья?

— Да?

— Будь осторожен. Пожалуйста. Столица — это не Муром. Там другие правила. И другие люди. Обещай, что будешь осторожен.

— Обещаю.

— Тогда возвращайся. Живым и невредимым.

Она отключилась. Я остался стоять с телефоном в руке, чувствуя себя последним проходимцем. Как вот у них так получается что виновным оказываемся мы?

Бросаю любимую женщину в трудный момент, подвожу ее отца, лечу навстречу неизвестности… Ради чего? Ради долга? Ради тысяч безымянных людей, которых я никогда не увижу? Или ради собственного эго, которое не может отказаться от шанса войти в историю? Нет, ради тысяч людей. Я знал это точно. Но странным было другое. Поведение девушки. Ну совсем не похоже на ту Веронику которую я знал…. что-то здесь не так. Ладно вернусь, разберемся!

— Эй, двуногий, — Фырк легонько ткнулся мокрым носом в мою щеку. — Не грузись. Ты делаешь правильную вещь.

— Правильную для кого?

— Для всех. В долгосрочной перспективе. Просто иногда правильные вещи причиняют боль тем, кто рядом.

Философствующий бурундук. Тоже мне, утешитель нашелся. Но он был прав. Выбор сделан. Остается только идти до конца.

До владимирского аэропорта я добрался на такси и встретил он меня встретил меня странной смесью провинциального уюта и имперского пафоса.

Само здание было гибридом современных технологий и классической архитектуры.

Стеклянный купол основного зала соседствовал с массивными мраморными колоннами, увенчанными двуглавыми орлами. Плазменные табло вылетов и прилетов висели между картинами маслом с видами старого Владимира.

А над всем этим великолепием доминировал огромный портрет Императора в парадном мундире, взирающего на своих подданных с отеческой строгостью.

Ночной рейс в столицу — официально именуемый «Императорский экспресс», а неофициально «Красноглазый» из-за времени прилета — уже стоял