Система: Код Чёрного Свидетеля — Каждому спасению назначена жертва 1 книга - Лидия Касьянова

Алексей замолчал.

Нагайна поговорила с Дневником о Миртл и спросила, почему Том разорвал ритуал.

— Частично потому, что увидел повторение, — сказал Алексей. — Ещё потому, что автономный союз с вами может быть полезнее против Хранителей и я не хотел отдавать Кассиану готовый якорь.

— Достаточно.

Община разрешила Тому остаться, но запретила проводить процедуры одному. Парселтанг во время перехода позволялся только по просьбе Нагайны или свидетелей, брать её яд и переносить память в якоря запрещалось.

Нагайна сформулировала будущий договор:

— Нагайна-человек, Нагайна-змея и родовая память — три стороны. Том — четвёртая, но не центр.

Она добавила Маску и Дневник как отдельные стороны общей конструкции, а Систему и Кассиана определила как угрозу и внешнего нарушителя.

Последнее условие она произнесла без колебаний:

— Если попытаетесь превратить меня в предмет, я могу убить вас.

— Что считается превращением?

— Использование тела после отказа, продолжение связи после отзыва, размещение души без отдельного согласия моих сторон или передача права управления другому.

— Если без связи вы погибнете?

— Это не делает вас владельцем.

— Маска может перехватить тело.

— Тогда убью тело.

Маска назвала условие неприемлемым. Нагайна показала удлинившиеся зубы.

Дневник написал:

Я подтверждаю её право убить тело, если ты или Маска сделаете её сосудом без согласия.

Договор записали на обычной бумаге. Человеческая Нагайна подписала его, змеиная оставила отпечаток яда только как подтверждение присутствия, а родовая память не ответила, поэтому полный договор пока не вступал в силу.

Нагайна нанесла каплю яда на ладонь Тома. Зелёная линия пересекла след чаши.

— Для змеи вы теперь человек, которого можно убить при нарушении.

— Снять, — потребовала Маска.

— Нет.

— Это уязвимость.

— Да.

Община оставила у себя полную формулу ритуала. Дневник согласился уйти с Томом только потому, что был с ним связан и не хотел сам превратиться в чужой архив.

Перед уходом Нагайна остановила Алексея.

— След Меропы для вас закрыт.

— Даже после перехода?

— Да.

— Фоукс пахнет в памяти как отец?

— Нет.

— Тогда как?

— Как шов между кровью и будущим именем.

Больше она объяснить не могла: человеческая и змеиная память уже воспринимали это по-разному.

Алексей признал, что его участие ускорило превращение.

— Несколько решений ускорили, — поправила Нагайна. — Ваше среди них.

— Я не спас тело. Только отказ от владения.

Она посмотрела на него вертикальными зрачками.

— Не говорите «только».

Белый реестр сохранил её формулировку:

«Сохранение права не является полным спасением. Но утрата права не становится спасением только потому, что тело живёт дольше».

У прохода появилось последнее сообщение.

[Нагайна зарегистрирована.]

[Статус: нестабильный будущий телесный якорь.]

[Статус: компетентный независимый свидетель.]

[Подчинение отсутствует.]

[Право владельца не сформировано.]

[Вероятность добровольного союза существует.]

[Рекомендация: дождаться снижения человеческой субъектности.]

Алексей прочитал последнюю строку.

— Передайте Системе, — сказала Нагайна. — Снижение человеческой речи не означает появления владельца.

Система не ответила, зато её слова записали Дневник, Ирена и свидетели. Они закрепили два принципа: потеря человеческой речи не отдаёт тело другому, а изменение формы требует изменения договора.

На обратной тропе Алексей нёс кольцо, чашу, медальон и отказ Нагайны. Он не получил живой якорь, яд, память Меропы или право выбирать её форму; вместо этого получил договор, позволявший Нагайне убить его, если он попытается превратить её в предмет.

Маска назвала это поражением, Система — полным провалом.

Дневник написал:

Впервые будущий якорь получил право убить того, кто хочет его создать.

Ниже появилась строка другим почерком:

«Поэтому впервые он может однажды согласиться».

Глава 23. Школа новых биографий

Путь из Карпат в Албанию занял девять дней и три имени. На первой границе Том проходил как британский оценщик, на второй — как исследователь наследственных проклятий, а на третьей чиновник увидел погасшие консульские печати и записал только имя. Через два часа магические чернила исчезли, обычная расписка осталась.

Алексей убрал её к александрийским копиям, формуле песни и змеиной коже. После Константинополя он больше не считал исчезнувшую запись доказательством вмешательства: причиной могла оказаться Немота, плохие чернила, чиновник или человек, решивший, что путешественнику безопаснее исчезнуть из архива.

Телега довезла его до каменного перевала.

— Дальше пешком, — предупредил возница.

— Сколько?

— Сегодня два часа.

— А завтра?

Мужчина перекрестился.

— Завтра я здесь не ездил.

Дневник лежал у груди.

Он знает.

— Достаточно, чтобы не входить.

А ты входишь из-за диадемы, Атласа и потому, что Система ведёт.

— Да.

Из чемодана заговорила чаша:

— Не входи один.

После короткой паузы она добавила:

— Возьми свидетеля.

Ещё один голос потребовал:

— Ты обещал сеть.

На пустой дороге стояла женщина с немагическим ружьём.

— Том Реддл?

— Кто спрашивает?

— Сегодня Элина Драго, — ответила она и коснулась шрама на предплечье. — Завтра могу стать Элиной Костич, вашей сестрой или человеком, нашедшим тело настоящей Элины.

— Какую версию считаете своей?

— Ту, в которой помню, что версии меняются.

Она показала вырезанные на коже имя и дату. Шрам был старше сегодняшней памяти.

Элина посмотрела на чемодан.

— У вас много голосов.

— Три якоря. Один говорит требованиями прежних владельцев.

— А книга?

Дневник открылся.

Дневник-Том. Человек. Не вещь для хранения.

— Здесь вещи иногда просыпаются родственниками, — сказала Элина. — До конца дня считаем их людьми, если память звучит убедительно, а утром проверяем заново.

По дороге на камнях встречались изображения колодца, могилы, лица и дома с двумя дверями. Они служили не указателями, а