Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— О, какие громкие слова! — Анастасия театрально всплеснула руками. — Манипуляция! Эксплуатация! А что вы делаете каждый день, целитель? Разве вы не манипулируете пациентами, убеждая их согласиться на опасную, калечащую операцию? Разве не эксплуатируете их страх смерти, чтобы заставить их следовать вашим предписаниям?

Удар ниже пояса. И он попал точно в цель — я действительно часто убеждал, давил, почти заставлял пациентов соглашаться на рискованные процедуры. Но…

— Я убеждаю их ради спасения ИХ жизни! А не ради того, чтобы превратить их в сырье для лекарств!

Васнецов медленно поднялся.

Движение было тяжелым, словно на его плечах лежал невидимый груз всего мира. В отличие от остальных, в его глазах я видел настоящую, неподдельную муку. Человек, разрывающийся между долгом и совестью. Между необходимостью и человечностью.

— Илья Григорьевич, — его голос дрогнул. — Поверьте, если бы был другой путь… Любой другой путь…

Он подошел к столу, взял толстую папку. Его руки дрожали — не от старости, от запредельного напряжения. Он раскрыл ее передо мной.

— Мы искали альтернативы. Все лучшие умы Империи, оставшиеся нам верными, работали над этой проблемой. Синтетический аналог «Слез феникса» — невозможен, не хватает технологий. Магический барьер для изоляции городов — вирус адаптируется и пробивает его слишком быстро. Тотальный карантин — уже поздно, слишком широкое распространение.

Он перелистывал страницы — отчеты, расчеты, аналитические выкладки. На каждой странице стояла печать «Совершенно секретно» и жирная красная резолюция: «Неудача».

— И вот что у нас есть, — он открыл последнюю страницу. — Две тысячи триста семьдесят четыре пациента в терминальной стадии онкологии и неизлечимых магических болезней. Люди, которым осталось жить от нескольких дней до нескольких недель.

Это был список. Длинный, напечатанный мелким шрифтом. Каждая строчка — имя, возраст, диагноз, прогноз.

'Иван Петрович Сидоров, 67 лет, карцинома легких с метастазами в мозг, прогноз: 3–5 дней.

Мария Степановна Иванова, 54 года, глиобластома, прогноз: неделя.

Николай Воробьев, 8 лет, магическое выгорание четвертой степени, прогноз: 48 часов'

Восьмилетний мальчик. И они хотят предложить ему «стать героем».

Умереть, чтобы жили другие. Мой взгляд застыл на этой строчке, и хмурился. Я снова видел Мишку, лежащего на реанимационной кровати.

И понимал, что выбор, который они предлагают, — это не выбор. Это чудовищная, запредельная жестокость, прикрытая красивыми словами о героизме и высшем благе.

Восемь лет. Ребенок. Они хотят использовать даже детей.

— И еще, — Васнецов достал вторую папку. — Тысяча пятьсот двенадцать приговоренных к смертной казни за тягчайшие преступления. Серийные убийцы, насильники детей, государственные изменники, военные преступники.

Эти строчки читались иначе. Григорий Мясников по прозвищу Потрошитель, 37 доказанных убийств. Федор Козлов, изнасилование и убийство двенадцати малолетних девочек. Полковник Зубов, продажа военных секретов врагу, приведшая к гибели трех полков…

Монстры. Настоящие монстры в человеческом обличье. Но…

— Они тоже люди, — сказал я тихо.

— Люди? — Анастасия рассмеялась. Смех у нее был как треск разбитого стекла. — Они перестали быть людьми в тот момент, когда совершили свои преступления!

— Нам нужно всего пять процентов от общего числа, — Васнецов говорил устало, словно повторял заученный, ненавистный ему текст. — Пять процентов, Илья Григорьевич. Около двухсот человек. Двести жизней, которые и так обречены, против четырех миллионов.

Громов вернулся к доске, дописал новое, финальное уравнение.

— Математически это даже не дилемма. Двести против четырех миллионов — это соотношение один к двадцати тысячам. С точки зрения статистики, это погрешность измерения. Эмоционально — да, сложно принять. Но цифры не лгут, господа. Цифры — это чистая истина.

Цифры не лгут. Но они и не рассказывают всей правды.

За каждой цифрой — история, судьба, последний вздох. Мать, которая хочет увидеть, как ее дочь пойдет в первый класс. Старик, мечтающий дождаться правнуков.

Даже у приговоренного к смерти убийцы, возможно, есть мать, которая будет оплакивать его смерть. Самого его мне не жалко.

Фырк зашипел у меня на плече, его шерсть встала дыбом.

— Они считают людей как скот на бойне! Двуногий, это же чистой воды фашизм! Только вместо расовой чистоты — медицинская целесообразность!

Он был прав. Когда начинаешь делить людей на полезных и бесполезных, на достойных жизни и расходный материал — это первый шаг к катастрофе.

— Вы понимаете, к чему это приведет? — я говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Сегодня мы убьем двести обреченных. Завтра решим, что можно использовать не только терминальных больных, но и просто тяжелых, с плохим прогнозом. Послезавтра — что преступники с пожизненным заключением тоже вполне подойдут. А там и до инвалидов недалеко. И душевнобольных. И просто неугодных режиму.

— Не передергивайте! — Анастасия стукнула кулаком по столу. — У нас есть четкие, строгие критерии! Только добровольное согласие! Только терминальная стадия!

— «Добровольное» согласие умирающего в агонии человека — это оксюморон. Человек в таком состоянии согласится на что угодно, лишь бы прекратить боль.

— Значит, пусть лучше умрут миллионы? — Громов резко повернулся от доски. В его глазах за толстыми стеклами очков блеснуло что-то нехорошее. — Вы готовы взять на себя личную ответственность за их смерть?

Вот он, главный удар. Переложить ответственность. Классическая манипуляция — если ты не с нами, значит, ты убийца миллионов.

Я встал так резко, что стул опрокинулся с грохотом, который эхом прокатился по подвалу.

— Врач дает клятву спасать жизнь. Спасать до последней секунды. До последнего вдоха. До последнего удара сердца! А вы просите меня стать вербовщиком смерти и торговцем последней надеждой. Фактически — палачом в белом халате!

Фырк матеаризовался из ниоткуда и подпрыгнул на моем плече, его мысленный голосок звенел от возмущения.

— Правильно, двуногий! Покажи этим упырям, что медицина — это не торговля смертью! Что есть черта, которую нельзя переступать!

Анастасия медленно поднялась, обошла опрокинутое кресло. В ее глазах мелькнуло нечто хищное — как у кошки, загнавшей мышь в угол.

— Знаете, в чем ваша проблема, Разумовский? — ее голос стал тихим, почти ласковым. — Вы романтик и идеалист. Вы все еще верите в детские сказки про абсолютное добро и абсолютное зло.

Она подошла ближе, встала в полушаге от меня.

— Но мир не черно-белый. Он серый. И иногда, чтобы сделать большое добро, приходится запачкать руки в малом зле. Иногда нужно стать монстром, чтобы победить других монстров.

— Тот, кто сражается с чудовищами, рискует сам стать чудовищем, — процитировал я Ницше