Фантастика 2027-127 - Геннадий Борчанинов

и гражданские, уцелевшие в настоящем пекле. Лишь немногие находили в себе силы разговаривать и смеяться, да и то, юмор у них, в основном, был чёрным. Над ранеными, не жалея себя, хлопотали врачи и медсёстры, словно и не шли вместе со всеми, нагруженные медикаментами.

Джеймс Коннолли, раненый в бедро, ждал своей очереди на перевязку, зло подшучивая над своим положением, и я немного успокоился, если шутит — значит, пойдёт на поправку.

Куда больше меня беспокоил наш президент.

Патрик Пирс сидел под старым дубом, на корне дерева, глядя себе под ноги и безразлично ковыряя землю какой-то палочкой. Его не волновали ни раненые, ни доклады адъютантов, ни вопросы подчинённых, которые сами собой начали переадресовываться мне. Даже Уильям Пирс теперь чаще маячил рядом со мной, а не с братом.

Я взял у Шеймуса фляжку с виски, отхлебнул немного, вернул, а потом решительным шагом подошёл к нашему главнокомандующему.

— Патрик, — позвал я.

Он даже не пошевелился, продолжая ковырять землю палочкой. Я посмотрел, что он делает, ожидая, что он, подобно Архимеду, делает какие-то чертежи или записи, но нет. Пирс бесцельно ковырял землю.

— Патрик Пирс, — громко, медленно и внятно произнёс я.

Медленно, как сомнамбула, он поднял на меня тяжёлый взгляд, в котором я увидел горькое сожаление. Абсолютно потухший взгляд, перегоревший. Совсем не таким должен быть взгляд командира, даже после вынужденного оставления позиций.

— Майкл… — выдавил он, и его голос дрогнул. — Мы… Нам надо было принять их условия.

Этого я и боялся.

Повисла тишина. Всего на секунду, но весь лагерь затих, и только ветер шелестел кронами деревьев.

— Мы потеряли людей. Мы оставили город, — сказал он тихо. — Хоган, его рота… И те, кто остался в городе… Если бы мы подписали договор…

Я схватил его за воротник и рванул вверх, голова поэта безвольно мотнулась. Он даже не пытался защититься, руки его висели вдоль туловища.

— Хоган, говоришь? — прорычал я ему в лицо. — Хоган погиб, чтобы мы могли продолжать!

Весь лагерь замер, наблюдая за нашей перепалкой, я затылком чувствовал внимательные взгляды, но мне было плевать.

— Этого бы не случилось, если бы… — вновь начал Пирс.

Я зарычал что-то невнятное, толкнул его от себя и ударил по лицу. Раскрытой ладонью, не слишком сильно. Пирс ошеломлённо захлопал ресницами, потрогал щёку пальцами, словно хотел убедиться в реальности происходящего. Как будто он впервые в жизни получил по лицу. Но зато в глазах у него теперь была не пустота, а целый вихрь эмоций. Удивление, обида, злость.

Вот теперь можно работать.

— Послушай сюда, — тихо, и оттого более веско, процедил я. — Если бы мы подписали договор, нас бы расстреляли за закрытыми дверями тюрьмы. Не всех сразу, по одному, без огласки, чтобы не делать из нас мучеников. Хоган, да и все остальные, погибли не для этого.

Вокруг нас стояла вся армия, все, кто покинул Дублин, в полной тишине. И я не сомневался, что каждое моё слово отлично слышно. Никто не двигался, не пытался меня остановить или образумить, даже адъютанты и штабная охрана, которая должна была защищать президента. Казалось, я могу сейчас свернуть ему голову, как курёнку, и никто даже не пикнет.

— Если ты ещё раз скажешь, что мы должны были сдаться, — добавил я тихо, только для него одного. — Я ударю тебя снова. И буду прав.

Глава 19

Ночью Пирс написал стихотворение.

Сложенный вдвое листок передал мне Уильям, не знаю, по просьбе президента или по собственному желанию. А может, потому что я был последним, с кем Пирс разговаривал накануне, если эту зуботычину можно считать разговором.

Стихотворение было коротким, на гэльском, и смысл его сводился к тому, что поражение ещё не конец, что земля Ирландии будет помнить каждого, кто пролил кровь за неё, и что никто не будет забыт. Я мало что смыслил в поэзии, но это оценил.

— Хорошее, — сказал я, возвращая листок Уильяму.

Он кивнул и ушёл.

Лагерь просыпался медленно и печально. Двое раненых до рассвета не дотянули, и их пришлось похоронить здесь, возле руин. Кто-то мрачно пошутил, что им повезло и лежать будут в освящённой земле.

Скудный завтрак потихоньку возвращал меня к жизни. Ели всё подряд, что Бог послал, что успели прихватить с собой из Дублина. Острой проблемы с провиантом не было, но это была чуть ли не единственная приятная новость за утро.

Положение у нас в целом было не самое лучшее. Связи нет, разведки нет, понимания, что происходит на острове вообще, тоже нет. Несколько человек даже попытались вернуться в город, мол, у них там семьи и всё такое, но я их остановил, напомнив, что Дублин сейчас окружён британскими войсками, которые будут только рады остановить человека в форме ИРА.

После завтрака я нашёл Коннолли. Он лежал на соломе в уцелевшем углу старой церкви, укрытый чьим-то пальто, из-под которого торчала перебинтованная нога. Лежать ему смертельно надоело, но и встать он пока не мог, отчего изрядно бесился.

— Как нога? — спросил я.

— Зарастёт, рана вроде чистая, — хмуро ответил он. — Но встану неизвестно когда.

— На носилках поездишь, значит, — сказал я.

— Я тебе что, индийский раджа? — фыркнул социалист. — Сам пойду. Полежу вот немного и пойду…

— Надо собрать Военный совет, — переменил тему я. — Можно, наверное, и прямо здесь. Чтобы тебе далеко не ходить.

Коннолли сверкнул глазами, ненавидя собственную слабость и немощь, но возражать не стал. Отправили адъютантов за остальными членами совета, я налил себе чаю в большую железную кружку, уселся на большой камень.

Первым подошёл Макдона, с толстой папкой в руках, за ним подтянулся Планкетт. Кент и Кларк остались в Дублине, Макдермотт пропал, скорее всего, там же. Пирс тихо подошёл и прислонился к стене, Коннолли при помощи медсестры принял полусидячее положение. Подошли ещё несколько офицеров, штабных и ротных. Я не гонялся за полной секретностью, поэтому никого не прогонял. Пусть лучше каждый солдат знает свой манёвр.

Замусоленную и изломанную на сгибах карту положили прямо на землю, придавив уголки камнями. Я на карту даже не смотрел, помнил наизусть практически всё. Куда интереснее было посмотреть на офицеров и командиров, на их настроение.

— Итак, джентльмены, доброе утро, — произнёс я, видя, что Пирс даже и не думает начинать собрание. — Том,