1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

столами сидели французские, английские и голландские моряки с лицами, продублёнными ветром, и немые от усталости грузчики. Мы заняли стол в углу, где свет от смоляного факела колебался, отбрасывая дрожащие тени на грубые дубовые доски.

Элиза, сняв перчатки, с видом знатока осмотрела блюдо с местным сыром. Она отломила небольшой кусочек, попробовала, и её лицо осветила довольная улыбка.

— Вкусно, — просто сказала она. — Якоб пишет, что в Амстердаме сыр едят на завтрак с горчицей. Представляете?

Пьер Мартель, разбирая столовый прибор, фыркнул, но беззлобно.

— Твой Якоб, должно быть, описывал сыр для бедных. Настоящий гауда или эдам — это как хорошее вино. Его нужно уметь выбрать. И съесть с правильным хлебом, — он взял нож, отрезал аккуратный ломтик и протянул его мне. — Вот, Бертран, попробуй. Учись. В Голландии по тому, как человек разбирается в сыре, будут судить о его здравом смысле.

В этот момент к нашему столу подошёл человек в тёмно-синем камзоле — старший помощник с нашего корабля, «Зефира». Он коротко коснулся пальцами края шляпы.

— Месье Мартель, — кивнул он. — Все подтверждено. Отчаливаем на рассвете. Ваши ящики уже погружены. Мадемуазель, — он слегка склонил голову в сторону Элизы, — ваша каюта готова, специально отгородили для вас место. Надеюсь, вам будет там удобно.

— Благодарю, — сказала Элиза уже более спокойно, её мысли, казалось, вернулись с сырных просторов Голландии в руанскую таверну.

Он ещё раз коротко кивнул и удалился. Мартель удовлетворенно выдохнул и налил всем по бокалу лёгкого сидра.

— Ну вот. Все идёт по плану. Как в хорошей бухгалтерской книге. — Он поднял бокал. — За наш последний ужин на твёрдой земле.

Мы чокнулись. Элиза улыбалась, но в её глазах читалось сосредоточенное ожидание.

Я отпил сидра и посмотрел в окно, где в чёрной воде качались огни фонарей на мачтах. Все было просто, ясно и лишено ненужной драмы. Завтра — река, послезавтра — море. А сегодня — хороший сыр и тихий вечер в компании людей, которые не суетятся понапрасну.

Глава 4. Июль 1634. Путь до Грейт-Ярмута

Последний вечер на суше в Руане был наполнен тягучим ожиданием. Сделка завершена, таможенные дела улажены, два верных слуги Мартеля, братья Жан и Гильом с жёнами и детьми присоединились к нам. Сундуки и прочий груз были уже погружены в трюм флейта «Зефир». Я наблюдал, как Пьер, с невозмутимым видом делового человека, который не привык переплачивать, отсчитал капитану корабля конвойный сбор.

Капитан Ян ван Хорн, принявший платёж, был человеком лет сорока, угрюмым и молчаливым, как осенний туман. Энкхейзенец, как он представился, коротко и неохотно. Его лицо было испещрено морщинами, которые лучились даже в уголках глаз, привыкших всматриваться в ветреные горизонты. На прощание он бросил на нас короткий взгляд, кивнул в знак того, что все в порядке, и удалился в сторону корабля, не проронив больше ни слова.

На следующее утро мы ступили на трап, ведущий на борт «Зефира». Флейт был не похож ни на один корабль, что я видел в музеях или на картинках. Он показался мне невероятно высоким, с закруглёнными, словно у бочки, бортами и кормой, нелепо задранной вверх.

Пока мы медленно выходили из Руана вниз по Сене, я стоял у борта, вглядываясь в конструкцию корабля. Больше всего меня поразили орудийные порты — по четыре с каждого борта. Зачем пушки на торговом корабле? Мои хаотические обрывки познаний в истории столкнулись с суровой реальностью. Эту реальность мне любезно, с ироничной усмешкой, начал растолковывать один из матросов, коренастый голландец с трубкой в зубах, которого все звали Старый Питер. Он неожиданно хорошо говорил на правильном французском с забавным акцентом.

— Такой корабль вам в диковинку? — хрипло рассмеялся он, заметив мой изучающий взгляд. — Это флейт, порождение голландской скупости. Построен так, чтобы как можно больше груза и как можно меньше команды. Не то, что ваши или испанские неуклюжие галеоны. Мы возим лес, зерно, селёдку — что угодно, только бы это приносило прибыль.

Он плюнул за борт, следя за полётом плевка.

— А пушки. — Он многозначительно хлопнул ладонью по деревянному борту. — Это так, для спокойствия души. Чтобы мелкие пираты, типа этих сумасшедших дюнкеркеров думали дважды.

— Дюнкеркеров? — переспросил я.

Питер усмехнулся ещё шире, обнажив редкие жёлтые зубы.

— Не слыхали, поди, про такое? Каперы, юноша. Дюнкеркеры. Морские волки, из чертова Дюнкерка, которые имеют патент от своего чертова испанского короля, или наместника, или кого ещё, хрен их там разберёт. Патент на то, чтобы грабить корабли. А так как мы, голландцы, воюем с этими сумасшедшими испанцами уже лет шестьдесят с лишним, для них мы — самая желанная добыча. Сам то испанский флот, ясное дело, никаким грабежом не занимается.

Он объяснил, что Дюнкерк, расположенный всего в нескольких днях пути, был гнездом этих самых каперов — отчаянных моряков на быстрых, манёвренных судах, чьим ремеслом была охота на торговые корабли.

— Наш капитан ван Хорн, — понизил голос Питер, — он не просто так угрюм. Он знает, что Северное море — это не прогулка по каналу. Там, у песчаных отмелей Фламандии и в проливе, да и в море, нас может ждать кто угодно. Потому мы и идём в конвое. Восемнадцать торговых судов и три вооружённых эскортных корабля. Почти две сотни пушек, прямо что твоя крепость. — Он кивнул куда-то вперёд. — В Гавре мы к ним и присоединимся.

Я слушал его, и мои абстрактные знания о эпохе великих географических открытий обрастали плотью и кровью. Это был не романтичный океан приключений. Это была гигантская, безжалостная шахматная доска, где на кону стояли жизни и грузы, а фигурами двигали не только ветра и течения, но алчность и политика.

«Зефир», подхваченный течением и слабым ветром, медленно плыл к устью Сены. К Гавру, к конвою и к холодным, опасным водам Северного моря. Мои мысли о тюльпанах и бирже вдруг показались детской забавой. Чтобы сделать состояние, нужно было сначала доплыть.

Флейт неторопливо скользил вниз по Сене, словно огромная, неповоротливая птица, которая только-только учится летать. Берега медленно уплывали назад, открывая панораму нормандских лугов, залитых июльским солнцем.

Элиза, до этого сиявшая от предвкушения, теперь стояла у борта, неестественно бледная, крепко вцепившись в канатный леер обеими руками. Её глаза, привыкшие к устойчивости парижских мостовых и повозок, с недоумением следили за тем, как палуба под ногами мерно и неумолимо покачивалась даже на этой спокойной речной воде.

— Не бойтесь, мадемуазель Элиза, — сказал я, подходя ближе. — Говорят, привыкнуть можно ко всему.

— Я не боюсь, месье Бертран, — ответила