1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

ответственный маневр. Резкий поворот на восток. И — прямо через море. Сто двадцать миль открытой воды до Текселя. Так далеко на север испанские каперы заходят редко. Всегда есть вероятность, но это — самый безопасный путь.

Я смотрел на изогнутую линию маршрута. Это был тщательно выверенный танец между мелями, течениями, политическими интересами и пиратскими угрозами.

— От Текселя, — продолжал капитан, — зейдерзейский лоцман проведёт нас через Ден Хелдер и залив Зейдерзе. Возможно, придётся ждать прилива. Дойдём до самого Амстердама. Весь путь — дней семь-восемь, если погода и Господь не подведут.

Мы не просто плыли в Голландию. Мы совершали путешествие по строго расписанному сценарию, где любое отклонение грозило стать последним. Я смотрел в спокойное, обветренное лицо капитана и впервые за все это время почувствовал нечто вроде уважения. Это был профессионал, который вёл нас не сквозь романтику приключений, а сквозь суровую математику выживания.

Выйдя на палубу, я увидел, как Элиза, зябко кутаясь в плащ, смотрела на силуэты и огни других флейтов. Конвой напоминал гигантское, неторопливое животное, состоящее из множества частей. «Зефир» занял своё место в одной из линий, и его ритм жизни теперь подчинялся не только воле капитана, но и единому пульсу всей этой плавучей армады. С мостика флагмана «Де Энхорна» взвился первый сигнальный флаг — пёстрое полотнище, чётко видимое даже в сумеречном свете. Почти сразу с него донёсся резкий звук свистка, подхваченный другими боцманами, словно эхо. На палубах всех судов засуетились матросы, регулируя паруса, чтобы выровнять строй.

Воздух был наполнен звуками — шумом парусов, короткими, отрывистыми криками команд на голландском, плеском волн о высокие, бочкообразные борта. Я стоял, наблюдая за этой отлаженной суетой, и чувствовал себя лишним, неспособным понять скрытую логику происходящего. Каждое судно, подчиняясь невидимым приказам, занимало свою позицию, сохраняя дистанцию — достаточно близкую, чтобы не отстать, и достаточно далёкую, чтобы не столкнуться при внезапной перемене курса.

Элиза переносила качку все хуже. Сначала она пыталась держаться, опираясь на мою руку, но её лицо приобрело землистый оттенок, а губы плотно сжались, словно сдерживая подступающую тошноту. После особенно сильной волны, заставившей «Зефир» с размаху плюхнуться в водяную яму, она не выдержала.

— Месье Бертран, я, кажется, лучше спущусь вниз, — прошептала она,

Я помог ей добраться до узкого трапа, ведущего в тесные каюты под палубой. Когда она скрылась в тёмном люке, я почувствовал грусть. Её радостное предвкушение путешествия так быстро разбилось о суровую реальность морской болезни.

С наступлением ночи конвой преобразился. Тьма поглотила очертания кораблей, но их присутствие выдавали огни — десятки фонарей, мерцающих на мачтах и кормах. Впереди, позади, по бокам — повсюду плавали эти жёлтые точки, покачиваясь на волнах в едином ритме. Это было гипнотизирующее зрелище, словно маленькая плавучая деревня в чёрной пустоте пролива.

Я долго не мог заснуть. Я представлял себе другие суда, их капитанов, матросов, таких же, как Старый Питер, и пассажиров, возможно, таких же напуганных и неуверенных, как мы. В этой ночи, в этом строю из восемнадцати судов и трёх конвойеров, была странная, суровая красота и обнадёживающее чувство общности. Мы все зависели друг от друга. И пока огни наших соседей мерцали в ночи, было легче верить, что мы доплывём.

Следующие сутки пути вдоль английского берега слились в одно сплошное, монотонное полотно. Мы видели меловые утёсы, зелёные холмы, поросшие травой, и редкие прибрежные деревни, уплывающие назад. К тому моменту, как впереди начали проступать огни Дувра, небо было угольно-черным, без луны и звёзд.

Прибытие в темноте было делом напряжённым и лишённым всякой зрелищности. С флагмана «Де Энхорна» передали сигнал тусклым фонарём. Ответом ему были такие же мигающие огни с других судов конвоя. Мы не видели ни знаменитых Белых Скал, ни очертаний замка — лишь россыпь огней на берегу, дрожащих в чёрной воде, и силуэты кораблей, уже стоящих на якоре.

Раздался оглушительный грохот и скрежет якорной цепи, от которого содрогнулся весь корабль. «Зефир» вздрогнул и, развернувшись носом на встречное течение, наконец замер. Тишина, наступившая после грохота лебёдки, показалась неестественной. Лишь плеск воды о борт да редкие оклики с других кораблей нарушали ночной покой.

Я стоял на палубе, вдыхая холодный, пропитанный запахом моря и дыма из сотен каминов спящего города, воздух. Где-то там, в темноте, была Англия. Но пока это был просто берег, невидимый и безмолвный, лишь угадываемый по огням.

Следующее утро открыло нам Дувр во всем его оживлённом великолепии. Рейд был забит кораблями. Сотни судов — от грузных угольщиков до изящных шхун и военных фрегатов — качались на лёгкой зыби, образуя гигантский плавучий город. А над всем этим возвышались те самые, знаменитые Белые Скалы, теперь ослепительные в утреннем солнце, и грозный замок на вершине, взиравший на свою морскую вотчину.

Едва мы проснулись, как к нашему борту устремился целый флот лодок. Это были местные торговцы — предприимчивые и шустрые, с красными от ветра лицами.

— Эй! Свежий эль! Сладкие яблоки! — доносилось с воды на английском.

— Лондонские газеты! Все новости из столицы!

Одна из лодок, управляемая долговязым юношей, причалила к нашему трапу. Пьер Мартель, уже бодрый и деловой, закупил тёмного пива для команды и корзину яблок. Моё внимание привлекла стопка газет. Я выбрал один листок, выглядевший особенно солидно — «Courante uyt Italien, Duytslandt, &c.». Заголовки были набраны на языке, который с первого взгляда показался дикой смесью английского и немецкого.

— Питер, — окликнул я старого матроса, дымившего своей вечной трубкой на баке, — не поможете разобраться?

Он неторопливо подошёл, хмыкнул.

— А, это ихние учёные ведомости. Отпечатано в Амстердаме. Пол-Европы в одной газете. Ну, давайте, попробуем.

Я уставился на текст. Слова то казались знакомыми — «Koning», «Krieg», «Stadt», то оборачивались полной тарабарщиной. Я чувствовал себя ребёнком, которому показывают карточный фокус — вот же смысл, он прямо перед носом, вот-вот сложится в картину, но стоит вглядеться — и он ускользает, как сквозь пальцы вода.

Питер тыкал в строки своим корявым пальцем.

— Смотрите, — хрипло пояснил он. — Здесь пишут, что ваш кардинал, Ришелье, кажись стягивает войска к Лотарингии. Никак воевать собрался. А тут — что испанцы не могут взять Бреду. Бесконечная эта война. — Он усмехнулся, выпустив клуб дыма.

Я смотрел на газету, и война, которая была для меня абстрактным историческим фактом, вдруг стала ближе. Она была здесь, на этой бумаге, в этом странном, ускользающем языке, в новостях, которые уже устарели за неделю, но все ещё были свежими для этого мира.

Два дня в Дувре тянулись