1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я глубоко вдохнул. Воздух по-прежнему был густым, солёным, обжигающим. Но теперь я чувствовал в нем не просто враждебность, а вызов. Этот мир не собирался под меня подстраиваться. Значит, это должен был сделать я.

Прошло ещё несколько бесконечно долгих часов, заполненных скрипом корпуса, свистом в снастях и напряжёнными взглядами в серую пелену горизонта. А потом — случилось чудо.

Сначала это была лишь полоска по правому борту — чуть более тёмная, чуть более плотная, чем линия между небом и водой. Кто-то из матросов на баке радостно выкрикнул одно слово, которое тут же подхватили, и оно прокатилось по палубе, как весенний ручей: «Земля!»

Туманная полоска медленно наливалась объёмом и цветом. Из серой она стала коричневато-зеленой. Это были невысокие, плоские дюны Кеннемерланда, увенчанные частоколами ветряных мельниц, чьи непрерывно вращающиеся крылья были похожи на гигантские кресты, вбитые в край света. Левее, чуть впереди, вырисовывался низкий, песчаный остров — Тексель, страж ворот внутреннего моря Зейдерзе.

По конвою прокатилась почти физически ощутимая волна облегчения. Напряжённые спины матросов расслабились. Послышались сдержанные смешки, короткие переклички. Капитан ван Хорн, стоя на мостике, что-то сказал своему помощнику, и тот широко улыбнулся. Даже суровое лицо самого капитана смягчилось, морщины у глаз разгладились. Самый опасный участок пути остался позади.

Конвой, сбившись ещё теснее, как овцы у входа в загон, начал медленный, церемонный маневр входа в воды залива. Впереди, у песчаной косы острова, виднелась деревушка, а перед ней — целая флотилия ожидающих маленьких шлюпок. Лоцманы.

Наш «Зефир», как и другие флейты, отдал якорь на рейде. Вскоре к борту причалила узкая, вёрткая лодка. Из неё на палубу ловко вскарабкался сухощавый человек в тёмно-зелёном камзоле, с остроносым, обветренным лицом и пронзительными голубыми глазами. Он коротко перекинулся с ван Хорном на своём хриплом, гортанном наречии — они явно знали друг друга. Это был лоцман из Энкхейзена, Янсен.

— Теперь он хозяин на палубе, — пояснил нам капитан, кивнув в сторону новоприбывшего. — До Амстердама руль и карта — его. Он знает каждую отмель в этом проклятом внутреннем море.

Янсен, не теряя времени, развернул на крышке люка свою карту. Я не удержался и подошёл ближе, делая вид, что смотрю на приближающийся берег. То, что я увидел, заставило моё сердце учащенно биться. Это была не карта Нидерландов в моем, привычном понимании. Это была карта архипелага.

В центре листа зияла огромная, неправильной формы синяя плешь — Зейдерзе, настоящее внутреннее море, разъедавшее северную часть страны. Амстердам ютился на его южном берегу, едва выше уровня воды, защищённый дамбами. Утрехт, Гелдерн, Оверейссел, Фризия — все эти провинции находились на берегах общей водной глади, которая и связывала, и разъединяла их.

Лебёдки снова загрохотали, поднимая якорь. Под руководством лоцмана Янсена «Зефир» плавно вошёл в проход между отмелями и начал свой путь на юг, вдоль берега залива. Пейзаж был сюрреалистичным и завораживающим.

Справа по борту тянулись бесконечные, плоские как стол луга — польдеры, отвоёванные у моря и опутанные сетью каналов. Они лежали ниже уровня воды в заливе, и лишь тонкие линии дамб, увенчанные рядами ив, отделяли это рукотворное зелёное спокойствие от серой, беспокойной стихии. На этих дамбах, как часовые, стояли ветряные мельницы — не для помола зерна, а для откачки воды. Их крылья лениво поворачивались, борясь с вечной угрозой затопления. Это был гигантский, дышащий механизм, в котором участвовала вся страна.

На берегу, утопая в утренней дымке, виднелись силуэты городов — Хорн, Энкхейзен. Высокие шпили церквей и мачты кораблей у причалов отражались в спокойной теперь воде. Воздух, ещё недавно пахнущий лишь солью и смолой, теперь нёс сложный букет запахов — травы, торфа, дыма очагов.

Я стоял, прислонившись к мачте. Усталость, страх, напряжение — все это отступало, сменяясь жгучим, почти физическим любопытством. Вот он — новый мир. Не абстрактная «Голландия» из учебников, а живой, дышащий организм, хрупкий и невероятно могущественный одновременно. Мир, построенный не на шпаге и родословной, а на дамбах, корабельных парусах и трезвом расчёте. Мир, где моя тайна — знание о тюльпанах — могла либо стать ключом к несметным богатствам, либо, как тот песок под дамбами, в любой момент поплыть у меня из-под ног.

«Зефир», ведомый уверенной рукой лоцмана, скользил все дальше на юг. Впереди, в конце длинного, прямого как стрела канала, уже угадывался силуэт Амстердама. Не город ещё, а лишь тёмная гряда на горизонте, увенчанная лесом мачт.

На палубе собрались все. Пьер Мартель, с лицом, на котором усталость наконец сменялась сосредоточенным ожиданием, опирался на фальшборт. Рядом стояла Элиза, бледная после дней качки, но теперь с горящими глазами. Её платье трепал свежий ветер с залива. Даже слуги с детьми вылезли из тесного трюма — братья Жан и Гильом с жёнами, и их ребятня, которая, забыв страх, азартно тыкала пальцами в появляющиеся чудеса.

— Смотри, папа, мельница! Ещё одна! И вон там — целых три!

— Мама, а это что за кораблик, совсем маленький?

— Господи, — прошептала жена Гильома, крестя себя, — земля-то какая плоская. Словно блин на сковороде. Того и гляди, все под воду уйдёт.

Пьер Мартель обернулся ко мне, и в его взгляде читалось гордое удовлетворение человека, который ведёт дело к успешному завершению.

— Ну вот, Бертран, мы на месте. Видишь? — Он широким жестом обвёл горизонт. — Их настоящие крепости — вот эти корабли. Их дворянство — купцы в скромных камзолах. И их золото течёт не из рудников, а с этих причалов.

Элиза, ловя мой взгляд, восторженно улыбнулась:

— Совсем не похоже на Париж, правда? Здесь такой свежий воздух. И все такое необычное.

Она была права. По мере того как «Зефир», ведомый лоцманом, поворачивал в последний, широкий канал, ведущий прямо к городу, панорама Амстердама вырастала из плоского пейзажа во всей своей оглушительной мощи.

Сначала это был просто лес мачт. Сотни мачт, теснящихся у бесконечных деревянных причалов и вдоль каналов, врезавшихся в самую сердцевину города. Они стояли так густо, что, казалось, по ним можно было перейти с корабля на корабль, не замочив ног, до самого горизонта. Среди знакомых силуэтов флейтов виднелись более тяжёлые очертания океанских кораблей Ост-Индийской компании, их борта, почерневшие от долгого плавания, вздымались вверх, высокие, как башни. Возле них сновали бесчисленные лодки и лёгкие галиоты.

Сам город казался низким, приземистым, распластанным по воде. Но это впечатление было обманчиво. Его силуэт определяли не башни соборов, а островерхие фронтоны складов, строгие шпили ратуши и Вестеркерка, и бесчисленные