1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев

мучительно медленно. Для капитана ван Хорна и других шкиперов это было вынужденное затишье, заполненное терпеливым ожиданием. Ждали двух вещей — попутного ветра и вестей от встречного конвоя, который должен был прибыть из Голландии. Его капитаны могли сообщить свежие новости о передвижениях дюнкеркских каперов в Северном море.

На третий день утром ветер наконец переменился, подув с юго-запада, и в гавань вошёл долгожданный голландский караван. Почти сразу капитан ван Хорн спустился в шлюпку и отправился на флагман. Вскоре он вернулся обратно и бросил нам на ходу:

— Каперов видели у Фламандии. Но нам везёт — шторм два дня гнал их обратно к своим берегам. Сейчас море чистое. Выходим с вечерним отливом.

Лебёдки вновь загрохотали, поднимая тяжёлые якоря, и наш конвой, словно просыпаясь, начал выстраиваться для нового перехода. На сей раз курс лежал на север, вдоль изрезанного побережья Кента и далее — Суффолка, к Грейт-Ярмуту.

Этот отрезок пути проходил в постоянном, хоть и приглушённом, напряжении. Берег почти всегда был виден вдалеке по левому борту, сначала высокий и меловой, затем постепенно понижавшийся, превращаясь в плоские, болотистые земли. Мы шли в своём строю, но теперь матросы чаще всматривались в горизонт, а канониры держали рядом с орудиями готовые фитили и ядра.

На второй день, ближе к полудню, на кромке горизонта, по правому борту, показались три паруса. Они шли параллельным курсом, не отвечая на сигнальные флаги. На «Де Энхорне» взвился тревожный вымпел, и по всему конвою прокатилась волна коротких, отрывистых свистков.

На «Зефире» началась тихая, лихорадочная деятельность. Старый Питер, зажав трубку в зубах, с неожиданной для его лет прытью бросился к одному из орудий.

Матросы сдёргивали брезент с пушек. Послышался скрежет железных крюков и грохот деревянных талей — это канониры вкатывали к орудийным портам тяжёлые чугунные ядра. Воздух наполнился запахом дыма от тлеющих фитилей. Сердце колотилось где-то в горле. Это была уже не абстрактная опасность, а вполне осязаемая — в виде трёх неопознанных силуэтов на горизонте.

Конвой медленно, но верно начал перестраиваться из походной колонны в подобие боевого строя. Флейты сжались, стараясь прикрыть друг друга. «Де Энхорн» и «Вассенде Ман» выдвинулись вперёд, навстречу незнакомцам. Прошло ещё полчаса невыносимого ожидания. И вдруг, один из матросов на мачте радостно закричал и указал на чужие корабли. Через подзорную трубу можно было разглядеть, что это были простые, потрепанные рыболовные суда, вероятно, из самого Ярмута.

По конвою прокатился почти осязаемый вздох облегчения. Фитили были потушены, ядра убраны. Старый Питер, вытирая потный лоб, хрипло рассмеялся:

— Вот так всегда. Рыбаки, черт бы их побрал!

К вечеру мы достигли Грейт-Ярмута. Город был похож на гигантскую дымящуюся мастерскую. Рейд был забит в основном рыбацкими судами, но было также несколько торговых кораблей. Наш конвой влился в эту суетливую гавань, заняв отведённое ему место на якорной стоянке.

Впереди снова было ожидание. На сей раз — перед самым опасным броском через открытое море.

Глава 5. Июль 1634. Путь до Амстердама

Грейт-Ярмут остался за кормой, утонув в предрассветном тумане, словно мираж. Конвой, похожий на гигантскую гусеницу, поймав долгожданный попутный норд-вест, ринулся на восток, в объятия открытого моря. Последний клочок суши, плоский болотистый берег Норфолка, медленно растворился в молочно-белой дымке.

Теперь нас окружала лишь бесконечная серая пустота, в которой небо и вода сливались в единое, безразличное целое. «Зефир», казавшийся прежде таким внушительным, теперь ощущался скорлупкой, брошенной в гигантскую чашу. Лёгкая зыбь сменилась мерной качкой — корабль то медленно вздымался на водяной холм, с которого открывалась панорама такого же серого, бесконечного моря, то с размаху проваливался в ложбину, где стены воды по бокам на миг скрывали от нас соседние суда.

Воздух стал густым, солёным, обжигающим губы. Ветер свистел в такелаже, завывая в немыслимых тональностях. Большие волны, порождения далёкого шторма, о котором говорил ван Хорн, не были яростными, они были безразличными. Они накатывали на «Зефир» с неумолимой силой.

Элиза не показывалась на палубе. Пьер Мартель, бледный и молчаливый, изредка выбирался из каюты, чтобы глотнуть свежего воздуха и обменяться парой слов с капитаном. Команда, обычно разговорчивая, притихла. Каждый был занят своим делом, лица стали напряжёнными, взгляды — пристальными. Они всматривались в горизонт, но не с любопытством, а с настороженностью. Опасность здесь была повсюду.

На вторые сутки перехода, когда нервное напряжение достигло пика, наблюдатель на марсе пронзительно крикнул что-то вниз. Почти сразу на палубе, словно из-под земли, вырос угрюмый силуэт капитана ван Хорна. Он прошёл к корме и, достав свою подзорную трубу, долго и молча смотрел по направлению, указанному матросом.

— Два паруса, — коротко бросил он, опуская трубу. — Идут на сближение.

По палубе пробежала волна мгновенной, холодной мобилизации. Снова заскрежетали тали, с орудий сорвали брезент. Это был отлаженный ритуал, доведённый до автоматизма.

Я стоял у фальшборта, вцепившись в него пальцами, и пытался разглядеть хоть что-то в серой мгле. Сначала я видел лишь волны. Потом мои глаза смогли различить две крошечные, бледные точки на стыке неба и воды.

— Капитан, — обратился я к ван Хорну, который, не отрывая трубы от глаз, отдавал тихие, чёткие распоряжения своему помощнику. — Как вы определяете, свои это или чужие?

Капитан на мгновение опустил трубу и бросил на меня короткий взгляд.

— Мы говорим с ними на языке флагов, месье де Монферра, — он почти усмехнулся. — Используем кодовую таблицу.

Ван Хорн вытащил из внутреннего кармана своего камзола небольшую книжку, отпечатанную на грубой пожелтевшей бумаге, страницы которой были испещрены столбцами цифр и букв.

— Таблица сигналов, — пояснил он, видя моё недоумение. — Меняется каждый месяц. Сегодняшний число — смотрим по столбцу. Вопрос с флагмана будет таким. — Он ткнул пальцем в одну из строчек. — Ответ — таким.

Я смотрел на эту примитивную табличку, и меня охватило странное чувство. Такая простая вещь была мощнее любой пушки, потому что позволяла отличить друга от врага, жизнь от смерти. У этих людей помимо бирж и банков, выходит, уже была система идентификации «свой-чужой», основанная на сложном административном механизме, отлаженном как часы. Теплившееся где-то в глубине души превосходство человека из двадцать первого века растворялось как песчаный замок, смытый приливом.

На флагмане «Де Энхорн» взвился сигнальный флаг. Наступили мучительные минуты ожидания. Незнакомцы приближались. Это были два низкобортных, стремительных корабля, явно военного вида. На их мачтах тоже взвились флаги. Я не сводил с них глаз. Капитан ван Хорн, прищурившись, смотрел в трубу, сверяя увиденное с таблицей.

— Ну? — не выдержал я.

— Голландские, — отрывисто бросил