Ненормальный практик 9 - Отшельник Извращённый

Киваю. Всё справедливо. Глупо было бы обижаться. Натура у меня такая, могу уколоть, чтобы не только я ощущал себя виноватым, особенно, когда есть за что. Да, я простой человек со своими неприятными чертами.

— Но теперь ты ведь можешь выйти, — пожимаю плечами. — передать руководство клана. Назначить преемника. Это не так сложно.

— И на кого я его оставлю?

Её голос стал тише. Хрупче. Что-то назревает.

— На больную мать?

И тишина.

Вот в чём дело. Загвоздка в этом.

— Наталья больна?

Корнелия отвернулась к окну.

— Всё случилось пять лет назад. Эфирное истощение узлов. Прогрессирующее. Необратимое. — всё это она произносит ровно, как зачитывает медицинский отчёт. Но пальцы на скрещённых руках побелели. Переживает за мать, это ж очевидно. — Ты наверняка знаешь, что наш клан специализируется на эфирной медицине? Романовы-Распутины — лучшие целители Империи. Мать была личной лекаркой императрицы. Лечила неизлечимое. А теперь… — Корнелия сглотнула. — Мы испробовали всё. Все существующие методики. Приглашали специалистов из Европы, даже Китая. Каждый разводил руками. Организм разрушается. Медленно. Но неотвратимо.

Н-да. Вот тебе и новость, как ведром ледяной воды на голову. Герцогиня Наталья Романова-Распутина, которая когда-то на балу заключила со мной пари: если Корнелия не выйдет из рода ради нашей свадьбы — стану её слугой на два года. Я тогда посмеялся. Она — нет. У неё вообще было своеобразное чувство юмора. Или его полное отсутствие, хрен разберёшь.

И теперь она умирает.

Смотрю на Корнелию. Бедняжка девять лет ждала жениха, стала архимагистром, возглавила клан, и при этом каждый день наблюдала, как её мать угасает. Боги. Сколько ещё она несла на своих плечах, пока я мирно дрых в пещере?

— Давай я осмотрю её.

Корнелия грустно усмехнулась. Не дабы обидеть меня или проявить снисхождение. Именно грустно. Как человек, которому предлагают зонтик во время наводнения.

— Милый, — произносит она мягко, — наш клан — лучшие эфирные медики на континенте. Мать лично лечила болезни, от которых отказывались академические лечебницы. Как думаешь, не испробовали ли мы все существующие способы?

Я не ответил. Просто смотрю на неё. Без улыбки. Без наглости. Молча. И приподнимаю бровь.

Корнелия осеклась. Вновь всмотрелась в моё юное лицо, без единой морщины, без седого волоса, без тени усталости, что точно должна была так или иначе отпечататься на человеке, прожившем столько. Всё это выходило за рамки всего, что знает этот мир. При её вопросе о том, как так вышло? Просто отшутился, но, естественно, в недалёком будущем всё ей объясню.

— Ты… — начала она и вздохнула: — Ты ведь знаешь что-то. Что-то, чего не знают наши медики. Чего не знает никто. Не зря же тебя прозвали Ненормальным Практиком, — и в её голосе, впервые за всю ночь, прозвучала надежда. Та самая, неубиваемая. Только теперь — не за себя. За мать.

— Веди уже. Попробую разобраться с твоей мамой.

Больше никаких доводов о том, что это НЕВОЗМОЖНО. Корнелия просто повела меня по коридору третьего этажа. Хуже ведь уже не будет, верно? Её мать скоро итак отправится к праотцам, да праматерям. Так что моё вмешательство, по сути, ничего для неё не изменит. Хотя бы поздороваюсь с тёщей. Врачом я никогда не был, какие-то особые целительные техники не изучал, только своего мира. В этом же — просто надеялся на силу регенерации. Понимаю, с лечением Натальи не справились гуру эфирной медицины, но всё же, стоит попробовать парочку моих способов. Вот и иду за Корнелией, чувствуя, что могу только сильнее её расстроить, если не смогу помочь. Но постараюсь. А там будь, что будет. Я ж не волшебник, ё-моё.

Мимо мелькает тёмное дерево, портреты, и чем ближе подходим к дальней комнате, сгущается горьковатый запах эфира. Не больничных препаратов. Скорее, алхимическая варка. Небось, в особняке и лаборатория есть.

— Предупреждаю, она не такая, как ты помнишь, — предупреждает Корнелия, не оборачиваясь. — Но если подашь вид, что жалеешь её, она тебя уничтожит. Словесно. Даже сейчас. Так что будь готов.

— Не переживай, Корнелия, я помню твою мать. Жалость — последнее, что она вызывает.

Подходим к двери.

Корнелия постучала. Из комнаты раздался голос, куда тише, чем я помнил, хрипловатый, но с той же стервозной интонацией:

— Если это завтрак, оставь за дверью. Если очередной «доктор», скажи, что я уже умерла. Если это ты, Корнелия, то входи, но учти, я не в настроении. Особенно в такую рань.

— Я. И я не одна, — Корнелия открыла дверь, и вошла первой.

Захожу за ней. Комната довольно милая, светлая, зря думал, что тут нечто кровавого барокко или ещё какой-то чуши, так любимой богатыми аристо. Книжные полки вдоль стен, письменный стол, кресло у окна. На подоконниках — рядами склянки с эфирными составами, явно её собственные разработки. Значит, даже при смерти продолжает работать. Разумеется, что ещё должен делать гений медицины, доживающий последние деньки. Уважаю. Любимое дело всегда высекает в нас — людях, столь странных созданиях, крохотную искру жизни, растягивая ту на год-другой. Тело ломается, а душа, зараза такая, всё поёт.

Сама Наталья, вернее, то, что осталось от той горячей женщины с бального вечера, сидела в кресле. В строгом тёмно-сером платье с высоким воротником, седые волосы убраны. Потому что Романовы-Распутины не валяются в постели в халатах, даже если умирают. Но её вид…

Корнелия не преувеличивала.

Пятьдесят шесть лет, а выглядела на все восемьдесят. Отнюдь не элегантная, а болезненная худоба. Кожа, когда-то фарфоровая, стала серой, как гнилое дерево. Скулы торчат. Руки на подлокотниках совсем истончали, с проступающими чёрными венами, ещё и тремор. Аура, которая помнилась мне плотной и давящей, как морозная ночь, сейчас едва мерцала, как свеча на сквозняке. Только дунь, и погаснет. Ей, действительно, осталось немного. Месяц? Пара недель?

Но вот глаза.

Глаза были те же. Фиолетовые, осознанные, острые как скальпель. Глаза хищницы. Больной, прикованной к креслу, но всё ещё способной откусить руку, если сунешься слишком близко.

Она подняла взгляд на дочь. Потом и на меня. Прищурилась. Несколько секунд изучала. И её брови медленно поползли вверх. Левая рука, лежавшая на подлокотнике, затряслась сильнее прежнего. Единственный признак шока, который она была не в силах удержать.

— Нет, — раздался её хриплый голос. — Не может быть.

— Может, — и улыбаюсь ей.

— Мальчишка? Как? Ты… Это же ты… — и взглянула на дочь.