Битва за Москву - Михаил Дорин

Ведерников причмокнул и молча кивнул, сложив руки на груди.

— Давай ещё раз определимся, как полетим сейчас?

В голосе Валерия уже не было напыщенности. Может оказывается нормально разговаривать.

— Никаких пеленгов и привязки к моему хвосту. Я лечу на предельно малой высоте, а вы будете прикрывать меня, выдерживая высоту на 100–200 метров выше. У вас полная свобода манёвра и обзор, — предложил я

Ведерников на секунду замер. Для него слышать такое построение в воздухе пока в новинку. Он ведь всё ещё следует довоенным уставам, которые не подразумевали подобной тактики «этажерки».

— Допустим. Что касается сигналов в воздухе. Я так понял, что радиостанции не используем, — проговорил Валерий.

— Здесь предлагаю не стесняться. Если увидели мессеры, в молчанку играть уже нет смысла. Нас на той стороне всё равно увидят. Единственная ваша задача — просто разрушить им идеальный заход на цель. Бейте на пересечение курса и сразу уходите. Я же уйду сам.

Ведерников кивнул, соглашаясь с моим предложением. Я протянул ему кулак в перчатке, но он не сразу понял, что нужно сделать с этим жестом.

— Это что значит? — спросил Валерий.

— Долго объяснять, — ответил я, сам схватил руку Ведерникова и прислонил костяшки к своему кулаку.

На этом мы и разошлись по самолётам. Мой 88-й борт уже был готов, а механик Акимович вылез из-под фюзеляжа, где он устанавливал камеру для съёмок.

— Николаич, ты чего в такую рань да ещё с этой лупой под брюхом? — спросил он у меня, помогая надеть парашют.

— Особое задание с особым оборудованием, — ответил я, затягивая ремешок шлемофона.

— Дюже особое. Ещё и этого… невдалого в пару тебе дали. Вон как зыркал, — возмущался старшина на Ведерникова.

Сам же Валерий уже занял место в кабине, показывая механику, что готов запускаться.

— Да нормальный он. Всё же одно дело делаем — Родину защищаем.

— Коли так, чего ведёт себя как фон Барон. У него лицо, будто ему под нос навоза накидали свеженького.

— Ну он по жизни такой недовольный. Ничего страшного. Это он злой, потому что ему ещё майора не дали, как комэску нашему, — ответил я.

— Дюже много хочет. Ты там аккуратнее. Не нравится мне это ваше особое поручение.

Старшина помог мне забраться в кабину, и мы приготовились запускаться. Расчётное время для начала запуска ещё не наступило. Я ещё раз пробежался взглядом по маршруту, чтобы примерно запомнить ориентиры и поворотные пункты.

В голове ещё сидела мысль, как же так получилось потерять всю группу бомбардировщиков ещё на подлёте к целям. К тому же ночью.

Сразу вспомнился мой ночной перехват на подступах к Вязьме. Там удалось подбить только один Хейнкель, а ещё пару сбили мои товарищи. Но остальная группа немецких бомбардировщиков ушла на обратный курс. То есть всю группу было уничтожить практически нереально.

А здесь 12 бомбёров ТБ-3 и на большой дальности. Что-то совсем не так в этой истории.

Стрелки часов показали 4:56. Пора было запускаться.

— От винта! — скомандовал я и приступил к запуску.

Рёв моторов М-105П разорвал предрассветную тишину над Тройкино. Из выхлопных патрубков вырывались сизые языки пламени.

Первым начал выруливать Ведерников. Ему предстоит первому взлететь и прикрывать меня сверху. Следом на исполнительный старт вырулил и я.

Валерий махнул мне из кабины и начал разбегаться по полосе. Только он оторвался и начал делать разворот, я отпустил тормоза и двинул рычаг управления двигателем вперёд.

ЛаГГ-3 мелко задрожал и сорвался с места. Самолёт начал медленно разбегаться по росистой траве.

Скорость росла медленно, а хвост неохотно отрывался от земли. Самолёт набрал установленную скорость и оторвался от взлётной полосы.

Я быстро перевёл кран в положение уборки шасси. Тут же послышался глухой удар, когда стойки убрались. Я выдержал направление и посмотрел в зеркало. Ведерников уже пристроился справа и занял высоту метров на 100 выше меня.

Я разогнал самолёт над землёй и начал отворачивать влево на курс 300°. Как раз в направлении Соловьёвой переправы.

Компас КИ-10 показывал мне курс, а по карте я уже сверял ориентиры на подступах к Ярцево и реке Вопь.

Внизу разворачивалась страшная картина летнего утра сорок первого года. Чем дальше мы уходили на запад, тем больше становилось выжженных дотла деревень, а линии окопов становились видны всё отчётливее. А над переправой продолжали подниматься чёрные столпы дыма.

Минут через десять полёта я потянулся к приборной доске. Пора было готовить к работе АФА-И. Этот фотоаппарат установили за моей бронеспинкой в хвостовой части фюзеляжа.

Я быстро щёлкнул тумблером питания. Затем осторожно выставил интервал между кадрами. Красная лампочка на пульте мигнула и загорелась ровным светом. Аппаратура была готова и ждала только нажатия тумблера запуска.

— А вот и «ленточка», — проговорил я.

Внизу беспрерывно пульсировали короткие залпы артиллерийских батарей. Над передовой висел плотный смог от разрывов, который буквально слился в единую полосу.

Линию фронта прошли без происшествий. А вот через пару минут всё поменялось.

В этот момент немцы открыли огонь по нам. Небо начало наполняться шапками разрывов зенитных снарядов. ЛаГГ начало ощутимо потряхивать. Один из разрывов лёг совсем рядом. Самолёт подбросило взрывной волной так, что ремни больно впились в плечи. По фюзеляжу, как будто раскидали камни.

В хвостовую часть опять прилетела очередь из пулемётов.

Я тут же резкое отклонил левую педаль, ручку управления в противоположную сторону, чтобы выполнить скольжение влево. Самолёт резко развернуло, а снаряды прошли рядом с кабиной.

Ведерников следом за мной синхронно выполнил скольжение вправо, уходя из-под огневого воздействия.

Пилотирование ЛаГГ-3 на высоте 15–20 метров дело весьма изнурительное. Скорость уже под 400 км/ч, а ручка управления стала совсем тугой.

Левая рука постоянно металась по кабине. То обороты прибрать, то подкрутить «штурвальчик» триммера, чтобы снять нагрузку с кисти.

А ещё большое внимание надо уделять температуре жидкости. Приходится постоянно играть створками водяного и масляного радиаторов. Весь полёт шёл с перспективой перегреть движок или потерять скорость из-за открытых створок.

Ещё через минуту мы подлетели к точке разворота на Пречистое. Воздействия с земли пока здесь нет. Зато впереди видно, как над просёлочными дорогами поднимаются столпы пыли.

Яркое солнце с каждой минутой всё сильнее и сильнее начинает припекать и приходится щуриться до слёз. В кабине становилось душно, а по спине под гимнастёркой уже струился пот.

Ручку отклонил на себя, чтобы осмотреться.