Битва за Москву - Михаил Дорин

Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.

Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.

— Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, — продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.

Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.

Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.

Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.

В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.

Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.

Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.

Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.

Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как-то получилось у немцев нас атаковать.

— 18-й, ответь 88-му, — запросил я Ведерникова.

Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.

— Да-да. Рядом с тобой, — ответил Ведерников.

Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як-1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.

Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.

Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.

Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.

Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по-другому.

Резко запахло бензином.

Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.

Но что самое плохое — кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.

Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков — центральный.

Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.

В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.

— 88-й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ — услышал я Ведерникова.

Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.

Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я-то точно могу сгореть!

Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!

Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.

— Потерпи, потерпи немного, — продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.

Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по-прежнему бил удушающий запах бензина.

— Не могу. Сажусь на вынужденную, — громко крикнул я в эфир.

Валера прав в одном — терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где-то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.

А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.

Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!

Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.

На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.

Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ-3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.

Подхожу к самой земле. Кажется, что вот-вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.

Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.

Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.

Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.

Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.

Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.

Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.

В кабину летит всё, что есть в поле — земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот-вот хрустнут.

Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.

Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.

Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что-то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.

— Кассета, кассета, — повторял я