Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

В пятницу Борька пришёл.

Он вошёл в класс за минуту до звонка. Куда-то исчезли привычная пружинистая походка и вечная улыбка счастливого человека. Под глазами залегли тёмные круги. Не глядя по сторонам, Хмель молча прошёл к своей парте и принялся доставать учебники. Вокруг него словно возникла невидимая стена.

Галушко уже победно ухмылялся, явно предвкушая, как начнёт травлю прямо при учителе. Глубоко вздохнув, я взял портфель, поднялся и на глазах у притихшего класса уверенно подошёл к Борису. Тот поднял на меня глаза. В них застыл какой-то собачий страх. Будто он ждал удара, насмешки или подлости. У меня невольно сжалось горло. Молча поставив портфель на общую скамью парты, я спокойно сел рядом.

— Привет, Борь. Дай ножичек, а то у меня карандаш сломался, — как можно беспечнее произнёс я.

Фитиль на первой парте аж зубами скрипнул, а Галушко недовольно нахмурился. Но мне было всё равно. Я прекрасно понимал, что по меркам 1951 года совершаю поступок почти безрассудный. Мой план с техникумом, химией и будущей работой накрывался медным тазом. И всё же бросить Борьку одного я не мог. В любой реальности человеком оставаться важнее.

После уроков Николай Воронов догнал меня. Ухватив за рукав пальто, он почти силой увёл за угол здания. Лицо у Кольки было бледным, а губы заметно подрагивали — то ли от холода, то ли от нервов.

— Хадыжа, ты что творишь? — зло выдохнул он. — Ты зачем к нему подсел на виду у всей школы? Ты вообще понимаешь, что наделал?

— Я-то понимаю, Коль, — спокойно ответил я, высвобождая руку. — А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что-то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?

Воронов пугливо оглянулся по сторонам.

— Ты мне тут демагогию не разводи! — зашептал он и прижал меня к холодной стене. — Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.

Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.

— Если меня из комсомола выгонят, я переживу, — продолжил он. — Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.

Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем — честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.

Мой собственный план с химико-технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.

— Я тебя понял, Коля, — произнёс я. — Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.

Воронов заметно расслабился.

— Хотя у меня есть условие, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Голосовать будем. Но травить его в школе я Лужскому не позволю. На уроках Борька сидит со мной. И Самарин больше не откроет рот в его сторону. Организуй это как секретарь комсомольской организации. Сделай так, чтобы всё прошло быстро, без публичных унижений, без этих показательных покаяний. Борька этого не выдержит. Сделай по-умному, Коль.

Воронов молча кивнул, нахлобучил кепку и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал в сторону улицы Сталина.

Я остался стоять один.

В кармане пальто лежала записка, которую Борька незаметно сунул мне перед самым концом уроков. В ней он коряво нацарапал карандашом: «Валька, приди вечером. Маме совсем плохо».

Постояв немного и тихо ругнувшись, я отправился к Борьке домой. Они жили в старом двухэтажном кирпичном доме на улице Кирова. Я здесь был один раз и нашёл квартиру без проблем. Дверь почему-то оказалась незапертой.

— Борь, это я, — тихо позвал я, переступая порог.

В квартире царил полумрак. Единственным источником света была керосиновая лампа на кухонном столе. Никогда прежде я не видел жилья после обыска. А тут невольно оторопел от открывшегося передо мной зрелища. Казалось, по комнатам пронёсся ураган. Ящики комода были вывернуты, по полу валялись старые журналы, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, а на паркете отпечатались грязные следы сапог.

Мать Борьки сидела в углу, закутавшись в серую пуховую шаль. Она покачивалась из стороны в сторону, глядя в одну точку, и машинально перебирала пальцами бахрому.

Сам Борька примостился рядом на полу, подтянув колени к груди. Увидев меня, он даже не попытался подняться.

— Валька… — едва слышно произнёс он. — Они всё забрали. Папины наградные часы, письма с фронта, деньги, мамины украшения… даже сберегательную книжку. Сказали — конфискация имущества. Мама с понедельника ничего не ест. Только воду пьёт… и молчит. Я не знаю, что делать. От папы на железной дороге сразу отказались, вычеркнули из списков задним числом, как только выписали ордер на арест. А нам из жилотдела велели до конца следующей недели освободить квартиру. Хоть в подвал иди, хоть на улицу…

Осторожно переступив через разбросанные книги, я присел перед ним на корточки. Смотреть на Борьку было тяжело. Статья пятьдесят восемь, обвинение в антисоветской агитации — по нынешним временам страшнее этого было придумать трудно.

— С жильём что-нибудь придумаем, Борь, — твёрдо пообещал я. — Поспрашиваю у соседей у нас на Калинина. Может, кто-нибудь сдаёт комнату или хотя бы угол — там места тихие, да и я рядом буду, пригляжу, если что. Главное сейчас маму поднять.

Я полез в карман пальто и достал небольшой бумажный свёрток. Баба Лиза утром сунула мне несколько кусочков колотого сахара — сказала, чтобы на большой перемене купил в буфете стакан чая. Но мне не до того было.