Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

ресторан столицы, куда простому смертному не попасть ни за какие деньги — только по звонку сверху. Грузинская кухня, панно по «Витязю в тигровой шкуре» на стенах, отдельные кабинеты, вышколенные официанты. И — любимое место товарища Берии. Грузин кормит грузина. А еще все слушают всех — говорят, что столики там прослушиваются. Либо это тонкий намёк, либо у советского протокола просто нет другого места, куда прилично сунуть иностранную делегацию. В последнее верится с трудом. Есть же Метрополь, Националь… Я ставлю на первое.

— Прекрасный выбор, — сказал я. — Слышал, там отменно готовят.

Трояновский быстро взглянул на меня — не слишком ли много я слышал, — но лицо у меня было честное, как у младенца.

* * *

«Арагви» встретил нас полумраком, ковровой тишиной и запахом, от которого у изголодавшихся американцев подкосились ноги: жареное мясо, кинза, чеснок, что-то печёное, острое, дымное. Со стен на нас смотрели витязи в тигровых шкурах, писанные ярко, по-восточному щедро. Нас усадили в отдельном зале за длинный стол, и понеслось.

Для половины моих америкашек это был первый в жизни контакт с кавказской кухней, и наблюдать за ними было чистое наслаждение. Официанты вносили блюда бесконечной чередой — и с каждым за столом случалась маленькая паника пополам с восторгом.

— Это что? — Долговязый из «Балтимор Сан» с опаской тыкал вилкой в лобио. — Это фасоль? В такой… штуке?

— А это? — Толстяк из «Кроникл» уже уминал хачапури, и по подбородку у него тёк расплавленный сыр. — Господи, что это за пирог, я хочу такой каждый день до конца жизни.

Тэлбот и другие «зубры», что уже бывали в Союзе смотрели на все это снисходительно, объясняли, как правильно кушать хачапури, какой соус для чего.

Внесли свиной шашлык — на шампурах, дымящийся, с корочкой, — и за столом на секунду стало тихо, как в церкви. Потом долговязый осторожно снял первый кусок, подул, отправил в рот, зажмурился — и издал звук, который в приличном обществе издавать не принято.

— Это, — сказал он с набитым ртом, торжественно, — лучшее, что случилось со мной в этой стране.

Пошло грузинское вино, тёмное, тягучее, официант рассказывал через Трояновского где производят Хванчкару и Киндзмараули, кто-то уже пытался неумело провозгласить здоровье советско-американской дружбы, толстяк требовал ещё хачапури, а Мартин, пристроив «Лейку» на колено, украдкой щёлкал эту сцену — американская пресса, впервые дорвавшаяся до шашлыка. Хороший будет кадр. «Разрядка начинается с желудка»!

Глава 6

Шашлык доели, вино почти выпито, толстяк из «Кроникл» уже записывал у официанта рецепт хачапури, коверкая слова так, что грузин морщился, как от зубной боли. Самое время было исчезать.

Я наклонился к Мартину.

— Уходим. Через пять минут.

— Куда⁈ — Манхофф поперхнулся тархуном. — Кит, я узнавал у Веры, после обеда по плану автозавод имени Лихачева, цеха, передовики производства…

— Мартин. — Я посмотрел на него с укором. — Ты в этой стране два года. Сколько у тебя рабочих в архиве? Тысяча? Две?

— Ну… много.

— Вот. Завод Лихачева нам не нужен. У нас сегодня по плану пикник. Девушки, река, интервью с будущим советской журналистики. Расставь приоритеты, друг мой.

Он тихо застонал, но по глазам я видел — всё, мой. Оставалось разобраться с Верой.

С ней разбираться не пришлось — её опять взял в оборот Ступин. Отвёл к дверям зала и что-то выговаривал, наклонившись, тыча пальцем в какую-то бумагу; до меня долетало «согласовано», «не положено», «вот тут меняются планы, доведи до делегации». Вера стояла, вытянувшись, и кивала с неподвижным лицом робота. Идеально. Лучшего окна мне не выдумать.

Я вырвал листок из блокнота и написал по-английски: «Вера! Срочное редакционное дело. Вернусь в отель к вечеру, не теряйте. Всё в порядке. К. М.» Подумал и добавил PS: «Вы отлично работаете, Ступин — идиот!». Сложил вчетверо, сунул соседу — долговязому из «Балтимор Сан», разомлевшему от вина и мяса:

— Передай нашей красавице, когда её отпустит вон тот уродливый мужчина. Не раньше. Понял?

— А ты куда? — заинтересовался долговязый.

— Интервью, эксклюзив.

Я представил себе 5-й размер «валькирии». Точно эсклюзив!

— Везёт, — вздохнул он и спрятал записку.

— Уходим по одному, — шепнул я Мартину. — Ты первый, как в туалет. На улице — направо, стой у витрины. Я через три минуты.

— Кит, — просипел он тоскливо, — это нам даром не пройдёт. Всё будет ужасно, вот увидишь.

— Всё будет прекрасно. Иди.

Он пошёл, оглядываясь, как нашкодивший кот. Через три минуты вышел и я — кивнул швейцару, будто на минутку подышать, — и мы зашагали вниз по улице Горького, к Кремлю. Апрельское солнце, витрины, редкие прохожие, пара длинных очередей из магазинов. От «Арагви» до «Националя» ходу минут десять, всё под горку. За нами, метрах в тридцати, не спеша двинулись двое в одинаковых серых пальто. Даже не прятались. Шли, как идёт за хозяином скучающая собака, — по обязанности.

— Видишь? — Мартин страдальчески кивнул назад. — Наружка. Уже доложили небось.

— И пусть докладывают. Мы ничего не нарушаем — два журналиста гуляют по прекрасной весенней Москве.

У «Националя» швейцар — золотые галуны, борода лопатой — шагнул было наперерез Мартину, но я бросил на ходу:

— Это со мной.

И бородач взял под козырёк так, что чуть фуражку не уронил. Слух о жильце президентских апартаментов, надо полагать, дошёл уже до последней горничной.

Внизу, у бюро обслуживания, я протянул в окошко пять двадцаток. Пора было поменять баксы на рубли. Кассирша — строгая дама с башней из волос — пересчитала их дважды, посмотрела каждую на свет, будто я лично печатал их этой ночью в ванной, попросила мой паспорт и принялась заполнять квитанцию. Писала она с нажимом, под копирку, и я успел изучить прейскурант на стене: четыре рубля за доллар. Курс, установленный не рынком, которого нет, а постановлением Совмина СССР от 28 февраля 1950 года. То есть три года назад.

Зато рубли выдали красивые. Сталинские, сорок седьмого года, размером чуть ли не с салфетку — такими хорошо оклеивать стены или проигрывать в покер, в бумажник они лезли с боем. Сверху пачки лежала сотенная: Ленин в овале, водяные знаки, бумага плотная, хрустящая, вся в вензелях и гильошах, как царская ассигнация. Молодое государство рабочих и крестьян печатало свои деньги со старорежимным купеческим размахом. Я