Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Какое начальство?

— То самое. Самое главное. С Лубянки.

Краска поднялась по её шее и залила щёки — быстро, как чернила по промокашке. Она отвела глаза, и я понял, что попал точно.

— Да я всё знаю, — сказал я мягче. — Стыдиться нечего. Работа как работа.

Она не ответила. Только поправила ворот блузки — снова, в третий раз, — и отвернулась к автобусу. А там уже мои америкашечки, переругиваясь, грузились внутрь.

Автобус был из тех, что называют «интуристовскими»: чистый снаружи, с занавесочками на окнах. Репортёры уже освоились, а Мартин освоился быстрее всех — через десять минут он показывал долговязому парню из «Балтимор Сан», как держать камеру на длинной выдержке, и оба внимательно что-то рассматривали на объективе. Как оказалось, Манхофф со всеми быстро и даже мгновенно находил общий язык. Полезное качество для человека, чьё имя не значится ни в одном списке. Был ли он шпионом ЦРУ под прикрытием? Ведь это типично для всяких помощников военных атташе. Сомневаюсь. Уже больно живой характер. Ни разу не Джеймс Бонд, «взболтать, но не смешивать»….

Мы с Верой сели сзади.

Город плыл за стеклом и я все не мог насмотреться на Москву. Широкие пустые проспекты, по которым однажды встанут пробки. Дома, которые я знал снесёнными. Люди в очередях, ещё не подозревающие, у скольких очередей им предстоит отстоять. За окном ехала эпоха, а рядом со мной ехала женщина, которая извелась вся.

Вера сидела прямая, как на допросе. Красные пятна на щеках не сходили. Пальцы она сцепила в замок на коленях, будто боялась, что руки заживут своей жизнью.

Я наклонился к ней и накрыл её колено ладонью.

— Расслабься, — сказал я на ухо, тихо, чтобы не слышали впереди. — Всё идёт как надо. Ты отлично справляешься.

Она сняла мою руку со своего колена — спокойно, но твёрдо, как снимают что-то неуместное. Не возмутилась, не отшатнулась. Просто убрала. Грудь у неё под тонким шёлком ходила ходуном, выдавая то, чего не выдавало лицо.

Я убрал руку и стал смотреть в окно. Иногда лучшее, что можно сделать, — это дать человеку побыть в своей броне. Но трещинки уже пошли, мощные такие…

Автобус свернул и полез вверх.

Ленинские горы встретили нас стройкой. Даже не стройкой — грандиозным строительным котлованом размером с небольшой город. Здесь поднимался Университет, главная высотка, шпиль которой уже вспарывал небо, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись леса, краны, штабеля, времянки. Земля была вся перерыта, изранена гусеницами.

Репортёры прилипли к окнам, защёлкали. Красиво же — сталинский ампир в лесах, будущее социализма, растущее из земли.

Я смотрел на другое.

По периметру, там, куда камеры репортёров не тянулись, стояли смотровые вышки. Пустые. А между ними — столбы, и на столбах провисала колючая проволока. Лагеря отсюда убрали. Тех, кто строил эту стройку по-настоящему, увезли перед приездом иностранных гостей. Но вышки снять забыли. Или не успели. Или решили, что иностранцы в дерматиновом автобусе не поймут, на что смотрят.

А я то все понимал.

Никто из репортёров не заметил. Долговязый из «Балтимор Сан» как раз перезаряжал плёнку, Мартин снимал шпиль. А я считал вышки — одна, вторая, третья — пока автобус не встал и нас не начали выгружать. Тут уже было сразу несколько сопровождающих, включая Олега Трояновского и этого противного Ступина. Последний ожег меня ненавидящим взглядом, демонстративно отвернулся. Надо будет на прощание подарить ему номерок Ловеласа.

Нас повели быстро, не давая разбрестись. Прямо к главному зданию.

Оно росло из земли громадой, ещё в лесах, но уже подавляющее — та самая архитектура, которая должна не радовать человека, а объяснять ему, насколько он мал. Всей группе выдали каски, завели внутрь, под своды, где пахло сырой штукатуркой, свежим бетоном и известью. Гулко. Шаги делегации раскатывались эхом по недостроенным галереям.

Шла внутренняя отделка, уже кое-где висели панно, стояли мраморные лестницы.

И в этом эхе, откуда-то сбоку, из недостроенного крыла, я услышал голоса.

Женские.

Я придержал Мартина за локоть.

— Пойдём вон туда, — сказал я тихо, — Там ещё поснимаем.

Я увидел, что Вера отвлеклась — ее в оборот взял Ступин. Вся группа разбрелась, можно смотаться. Мне так надоел этот надзор!

* * *

Крыло, куда мы забрели было недостроенное, гулкое, с голым бетонным полом в потёках извести и запахом сырой штукатурки, от которого щипало в носу. Свет падал сверху, из высоких, ещё не застеклённых оконных проёмов, косыми пыльными столбами. А под самым потолком, на дощатых лесах вдоль стены, работали две девушки в брезентовых робах, — одна, высокая, с белой косынкой, другая, пониже, с пёстрым платком

Ведро извёстки стояло на настиле между ними, они макали, катали валиком по стене, перебрасывались словами, смеялись чему-то своему. Обычная бригада. Я поднял голову, засмотрелся на них.

И зря.

Та, что повыше, потянулась валиком в дальний угол, качнула ведро носком сапога — не нарочно, само вышло, — и оно поехало. Я успел только сообразить, что стою аккурат под ним, а дальше сверху обрушился холодный, тяжёлый, белый водопад.

Известка залепила плечо, рукав, полпиджака. По касательной, но щедро. Хорошо, что на волосы и брюки не попала!

— Ой! — ахнуло сверху в два голоса. — Ой, мамочки!

Мартин отскочил, инстинктивно прикрыв камеру рукой, как ребёнка. А я стоял, оглядывал себя — серый твид, любимый, теперь в белых потёках. Меня «покрестили» известкой. Я засмеялся, стянул пиджак и, не церемонясь, швырнул его в угол, на кучу строительного мусора.

— Кристофер! — прошептал Мартин по-английски. — Это же…

— Да чёрт с ним, — отмахнулся я. — Новый куплю.

Наверху, на лесах, случился переполох. Девушки бросили валики, полезли вниз по стремянке — торопливо, испуганно, — и я услышал, как та, что повыше, шипит другой: «Доигрались, дура, живого человека облили, теперь прораб нас…».

Спустились. И вот тут я обалдел.

Первая — та самая, что качнула ведро, — размотала косынку, и по плечу упала русая коса, толстая, тяжёлая, в руку толщиной. Высокая, почти с меня ростом. Плечи развёрнуты, спина прямая, а под расстёгнутой робой, под линялой майкой — такая стать, что хоть сейчас на постамент. Настоящая валькирия. Девушка с веслом из парка культуры, только живая, тёплая, с извёсткой на щеке. Грудь — из тех, что не спрячешь ни под какой брезент, он