Перелом - Дмитрий Лим

оживлённого базара. Продавцы, точнее, люди, присматривающие за товаром, стояли молча, как сторожа у котла в первом пристанище. Они не зазывали, не оценивали нас взглядом. Они просто были.

Но и тут меня удивило кое-что. Ремесленники — двое мужчин с нашими тюками — не начали раскладывать товар и торговаться. Они прошли мимо этих рядов, уверенно свернули в боковой проход и двинулись вдоль лепившихся к каменным стенам трещины низеньких домиков с массивными дверями. Подошли к низкой, неотличимой от других двери. Один из них постучал в каменную плиту рядом. После паузы плита отодвинулась, оказавшись тонким сланцем и открыв нечто вроде окошка. Оттуда нас кто-то внимательно осмотрел, и окошко закрылось, зато распахнулась дверь.

Мы вошли внутрь, и я понял, что это даже не лавка, а нечто вроде кладовой или каземата. Помещение было вырублено в скале, низкое и сырое, освещалось одной-единственной жировой лампой, чадящей в углу. Воздух пах плесенью, пылью и чем-то звериным. За каменным выступом, служившим прилавком, стоял худой, костлявый мужчина с глазами-щёлочками. Он не поздоровался, лишь скользнул по нам бесстрастным взглядом и уставился на тюки ремесленников.

Мои спутники молча развязали один из свёртков. В тусклом свете я разглядел меха.

Ремесленник бросил связку на камень. Хозяин кладовой, не говоря ни слова, взял один мех, развернул, пощупал пальцами, потом поднёс к самой лампе, будто пытаясь разглядеть невидимые изъяны. Процесс занял минут пять, в течение которых в тесной норе царила гробовая тишина. Наконец, он кивнул, столь же скупо, как сторож у котла.

Затем началось невероятное. Мужчина полез под прилавок и высыпал на него горсть тех самых тусклых стекляшек, которые я видел у Грока. Которые я видел и раньше — как подношение за «мою» жизнь, тогда, на огромной ярмарке.

Хрень, как по мне. Просто стекло, не имеющее ценности.

Они звякнули, покатившись по неровному камню. Ремесленник, не торгуясь и не пересчитывая, сгрёб их в небольшой кожаный мешочек и затянул шнурком. На этом всё закончилось. Они взяли пустой тюк и вышли, а я, ошеломлённый, поплёлся следом. Я смотрел на этот мешочек и думал:

«Бред полнейший. За целый вьюк шкур, которые добыли, выделали, высушили, довезли через Перевал — горсть битого стекла? Да тут, в цивилизованном мире, за одну такую шкуру дали бы…»

Но я тут же сообразил, что никакого «цивилизованного мира» здесь нет и в помине. Пока что.

Здесь есть только камень, ветер и эти странные, будто высеченные из того же камня, люди со своей чудовищной экономикой.

Также в голове «гудела» ещё одна мысль…

«Как… вот как они всю эту каменную коробку, все эти туннели, ниши, желоба для воды и полки — всё это ВЫРУБИЛИ? В СКАЛЕ? Чем⁈ У них что, есть алмазные или отбойные молотки? А может, они поколениями сидели и долбили это место медными зубилами, пока не сформировалась целая деревня? Или же я просто чего-то не знаю? Ведь и в моём мире были такие постройки в скалах…»

Здесь же, фактически, местные умудрились создать нечто среднее между средневековой таверной, пещерой троглодита и бункером. Более того, это выглядит на редкость устоявшимся и логичным. Просто моему мозгу, воспитанному на бетоне и пластике, нужно было время, чтобы перезагрузиться и принять правила игры под названием «жизнь в камне».

К слову, на торговле за стекляшки цирк не закончился. С этими же стекляшками мы отправились дальше, углубляясь в ещё более узкий и тёмный проход, где с потолка капала вода.

Наш путь преградила кованая решётка, за ней виднелось второе помещение, и оттуда доносился звон металла. Один из ремесленников потряс мешочком, звякнув стеклышками. Из темноты материализовалась фигура: низкорослый, жилистый человек с обожжёнными руками — видимо, кузнец. Он молча отодвинул заслонку, впустив нас.

Здесь пахло углем, окалиной и раскалённым железом. В нише тлел небольшой горн, вокруг валялись заготовки. Но кузнец не предлагал нам мечи или топоры. Вместо этого он указал пальцем на ряд крюков, висевших на стене: тяжёлых, кривых, похожих на якорные. Затем на клубок грубой проволоки и на зазубренный кривоватый серп. Ремесленники, снова без единого слова, отсчитали часть своих стекляшек, положив их на плоский камень у входа. Кузнец сгрёб их в ладонь, кивнул. Мы взяли железный хлам и вышли.

Я шёл сзади, неся часть покупок, и мысленно ржал.

«Торговцы из них — дерьмо полнейшее!»

Никакого торга, никаких попыток оценить, обмануть, выгодно предложить. Просто немой обмен одних необходимых в этом каменном мешке вещей на другие с посредничеством никому не нужных стекляшек.

Убыточный, с точки зрения любого нормального купца, бартер, облечённый в странную форму псевдоторговли. Они меняли реальное, осязаемое — мех, железо — на эти блестящие камушки, а потом сразу же меняли камушки на другое железо. Зачем этот ненужный этап? Видимо, здесь это и есть закон. Примитивная, тупая, но система. Им не нужна прибыль. Им нужно распределение. А я, с моими представлениями о выгоде, был здесь просто диковинным животным, не способным понять порядков вечного камня.

Мы двинулись дальше, и тут мои глаза начали различать новые детали. На шеях у некоторых местных поверх грубых шкур висели связки тонких, потемневших от времени металлических пластинок с дырками посередине. С виду — обыкновенное железное барахло, но отношение к нему было иное. Они не звякали в мешочке, их перебирали пальцами с сосредоточенным, даже благоговейным видом. И вот мы замерли у расщелины, из которой нёсся аппетитный, жирный дух копчёного мяса.

Там, на каменном выступе, лежали окорока, рёбра и длинные полосы копчёного сала. Покупатель, один из тех самых, с железными пластинами на шее, молча отсоединил одну монетку и протянул её продавцу — такому же угрюмому каменному истукану.

Тот, не моргнув глазом, взял пластинку, укусил её, видимо, проверяя подлинность, а может, от избытка чувств, и вручил покупателю целый окорок!

Я обомлел. Рядом же стоял другой мужчина, наш брат-дикарь, и за три свои жалкие стекляшки получил лишь крохотный, жилистый кусок сала, который тут же принялся жадно глодать.

Внутри у меня всё перевернулось.

Блядь, да нас — обладателей этих никчёмных стекляшек — просто наёбывают! Нагло, цинично и в открытую. Вся их «священная» система распределения оказалась дымовой завесой для