Перелом - Дмитрий Лим

Под вечер мы подошли к краю и я охренел окончательно!

Мы подошли не просто к краю, а к огромному, длинному и широкому обрыву! Перед нами расстилалась пропасть такой глубины, что дно ее казалось лишь темно-синим пятном, сливающимся с тенью.

Но удивила не только эта бездна, а участок «земли», который вёл через эту пропасть. Мост. Самый настоящий мост! Причём, явно не построенный людьми, а рождённый природой!

Две гигантские арки из черного, как ночь, камня срослись в середине пропасти, образовав естественную перемычку. Мост был широким, способным выдержать, наверное, целый полк, а по краям его камень был обгрызан чем-то до острых, зубчатых ребер. С него свисали редкие, жалкие кустики какой-то колючей растительности.

Я уставился на эту чертову штуковину, и первая мысль, которая, как варг, лягнула меня в темя, была простая и идиотская: а может, его создали люди?

«Люди? Да ну, бред…».

Чтобы такое возвести, нужны леса, блоки, подъёмники, тысяча рабов и инженер, который не спьяну это чертил. Тут и палатки-то нормальной не поставишь — ветер сдует. Значит, само выросло. Так и запишем: мир с приветом, породил себе чёрный каменный хребет ровно над бездной. Очень удобно. Очень логично.

Но если это не люди, то что? Я глянул в ту бездну, и мороз пробежал по спине. Она была не просто глубокой. Она была длинной. Уходила в обе стороны, насколько хватало глаз, — две гигантские царапины на лице мира. И мост был единственным местом, где эти царапины сходились.

Возникал резонный вопрос: а если это не пропасть, а… рана? Или шов? Мол, тут когда-то два куска земли решили разойтись, как в ссоре два упрямых варга, а потом передумали и слепились обратно, да криво. Или, может, здесь когда-то текла подземная река из огня, а потом костяк мира остыл и треснул. А мост — это просто застывшая корка над этим шрамом.

Мысли полезли дурацкие: а что, если мы на самом деле идём не по земле, а по скорлупе? И вот такие трещины — это нам намёк, что снизу что-то есть, и оно, возможно, смотрит на нас сквозь эту синюю щель.

«Ладно, — тормознул я себя, — хватит придумывать чушь…».

Грок тем временем слез с варга и, присев на корточки у самого края, стал щупать камень моста, словно торговец на базаре щупает ткань. Потом он встал, плюнул в бездну, не дожидаясь, пока плевок долетит до дна, и махнул рукой.

— Идём. Перевал чист.

«И что он имел ввиду?»

И там, на самом мосту, я увидел снег. Сначала я не понял, что это: белые, рыхлые пятна, с проплешинами и вкраплениями темных фрагментов, больше похожие на странный мох или плесень.

Это был снег. Обычный грязный снег, какой бывает поздней весной в глубокой тени. Его было мало, лишь жалкие клочки, забившиеся в трещины моста, но он был настоящим. Я не видел в этом мире снега… хоть и слыхал про холодные времена.

Чёрт, да я по снегу соскучился!

Снег… Я остановил своего варга и просто смотрел на эти белые клочья, лежащие на черном камне. Они казались чужими, призрачными, как память из другого мира. Мой варг, почуяв что-то новое, неуверенно потянул воздух и издал короткое, недоуменное хрипение. Грок, уже двигавшийся вперед, бросил на меня быстрый взгляд и что-то хрипло сказал Брану. Бран лишь отмахнулся, как от назойливой мошки, и двинулся за ним. Я ткнул варга в бок, и мы двинулись дальше.

Переход через мост выдался странным, волнующим…

Я не испытывал страха высоты — ее почти не ощущалось, потому что края моста были высокими, зубчатыми, как стены. Ощущалась пустота. Под ногами — твердь, а вокруг — только ветер, свистящий в этих естественных стенах, и дымчато-синяя, бездонная муть внизу. Варги шли осторожно, их копыта четко отбивали по камню, и этот звук был единственным, что напоминал о реальности. Я думал о том, как легко можно сойти с этой дороги и упасть в эту синеву. Или не упасть, а просто раствориться в ней.

Мысли были дурацкие, но от них становилось легче.

«Представляю, как тут зимой, — думал я, глядя на снег. — Ветер подхватит, закружит белые хлопья над пропастью, и будет казаться, что мост летит. О… а не из-за снега ли, Грок говорил что-то про чистоту перевала?»

А мой варг, наверное, думал о том же, но в более практичных терминах: «Холодно. Камень твердый. Где трава?»

Мы прошли мост. И там, на другом берегу пропасти, я увидел стены. Не просто скалы или обрыв — а стены. Сделаны они были грубо, из того же черного камня, но явно руками. Большими, неуклюжими руками, которые не особо заботились о красоте, но понимали, что главное — чтобы стояло крепко.

Высота — два-три человеческих роста, верхние края были неровными, как сломанные зубы. Но они стояли. И выглядели надежно. Как коробка, поставленная на этот проклятое каменное плоскогорье, чтобы хоть что-то защищало от ветра, который тут, за мостом, дул уже с новой силой, принося с собой запах чего-то холодного и древнего.

Мы двинулись между этих стен. Они создавали ощущение замкнутости, даже безопасности, хотя и были пустыми. Ни охраны, ни знаков, ни следов. Просто коридор из черного камня, ведущий вперед. И через несколько сотен шагов коридор закончился, а перед нами открылся город.

Стены оказались не просто стенами — они были началом. Как рамка вокруг картины. И за ними открылась эта картина: город.

Не город в привычном смысле. Ни крепостных башен, ни широких улиц, ни теснящихся друг к другу домов. Это было что-то распахнутое, рассеянное по огромной, почти плоской поверхности черного плато. Постройки стояли не вместе, а как будто вразброс — кто посмелее, поселился ближе к центру, кто осторожнее, прижался к остаткам тех самых грубых стен, что теперь я понял: это был лишь внешний пояс, полуразрушенный остаток чего-то более древнего.

Здания были разные: низкие, широкие, из темного, почти черного дерева, похожего на мореный дуб, и другие — из того же местного камня, но уже отесанного,