Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

У Шигоны, фигурально, отвисла челюсть. Он стоял, словно поражённый громом, и я видел, как в его воображении эта идеальная, всеведущая жена-воительница вытрясает из нерадивых слуг утаенное зерно.

— Али, к примеру, ткацкий стан, Ографена, — продолжил я добивать их остатки сомнений. — Сидят девки дворовые, ткут полотна. А сукно выходит кривое, с изъянами, нить рвётся. Они голосят: «Стёкла поломаны, нити спутались!» А знающая девица подойдёт, взглянет на колодки, на челноки — и тут же смекнёт, где изъян кроется! И повелит плотнику стан поправить ровнёхонько. И работа пойдёт вдвое шибче! И ткани будут на зависть всему миру! Выгода вам, боярам, прибыль казне моей, Державе сила! А вы мне о бесах каких-то талдычите!

Тишина в опочивальне была упоительной. Я слышал лишь потрескивание свечей. Аграфена, тяжело дыша, перевела растерянный взгляд на Шигону, ища у него поддержки. Тот же, задумчиво почесав бровь, вдруг осклабился в широкой, совершенно нехарактерной для него улыбке.

— Истинно, государь… — протянул он с нескрываемым восхищением. — Хитросплетения твои уму моему старому не по плечу, да токмо выгода в них такая, что аж дух захватывает. Ежели баба сможет мельника на чистую воду вывести, да работу станов наладить… Так то не чернокнижие. То хозяйская сметка, до небес возведённая. Попы, язви их в корень, не придерутся, коли им сие разъяснить яко сбережение мужениного добра. Добро сберегать Завет не возбраняет.

— Вот то-то же, — победоносно заключил я, вновь откидываясь на стуле. Мой план сработал. Я не только продавил идею женской образованности, но и продал им физику, математику и биологию под маской идеального средневекового домостроя.

Аграфена уже полностью оправилась от страха. Её глаза горели жаждой деятельности. Она представила себя во главе этого терема, окружённой сотней благородных девиц, из которых она будет лепить идеальных, непобедимых хозяек. Её авторитет в Москве поднимется до небес. Все знатные матери будут в ногах у неё валяться, чтобы пристроить своих дочек в этот «государев инкубатор управленцев».

— Батюшка-государь… — прошептала она благоговейно, складывая руки на груди. — Да я… да мы… Я девок сих так вышколю, что они любого дьяка за пояс заткнут! Всякая у меня будет и читать, и писать, и мельницы разуметь, и как семя доброе блюсти! Терем сей станет гордостью твоей! Лишь дозволь начать!

— Начинай, Ографена. Начинай, — я слегка улыбнулся, глядя на её энтузиазм. — Дума подсобнет тебе с подбором девиц. Для начала выберешь полсотни сирот благородных да дочерей тех бояр, что на Москве живут. Терем подле государевых палат уже очищают, плотники столы да лавки новые ставят. А об учителях не печалься: я сам подыщу тех, кто будет их грамоте и «хозяйской сметке» наставлять. Главное — блюди строгость и порядок. Ступай и готовься, дело нам предстоит великое.

Она низко поклонилась, уже не с показным страхом, а с искренним воодушевлением, и покинула комнату. Юрий, всё это время тихо сидевший в углу, подошёл и робко прикоснулся к моему рукаву, словно проверяя, настоящий ли я.

Я положил ладонь ему на тёплую макушку. Первый камень в фундамент женской культурной и образовательной революции был заложен. И заложен так изящно, что ни один мракобес не посмеет поднять на него руку. Ибо бороться с этим — значило бороться со священным правом боярина на прибыль и сохранность его добра. А на такое на Руси не покусился бы ни один, даже самый фанатичный святитель.

Глава 5

Оставив брата прибирать за столом, я подошёл к окну.

Тяжёлые половицы из дуба слегка поскрипывали под моими сапогами. Брат за спиной тихо и старательно собирал хлебные крохи, звякая серебряной посудой, а я смотрел на то, как солнечный свет пробивается сквозь новые оконницы. Ещё на прошлой неделе здесь, как и во всём Теремном дворце, стояли традиционные слюдяные окна. О, как же они меня раздражали! Эти мутные, с зеленовато-бурым оттенком куски слюды, сшитые суровыми нитями или кое-как скреплённые свинцовыми переплётами в мелкую сетку, постоянно собирали пыль и копоть от свечей. Слюда слоилась, трескалась, мутнела ещё больше, крадя и без того скупой московский свет. В палатах даже в ясный полдень царил унылый, могильный полумрак, давящий на разум и заставляющий людей говорить вполголоса, словно в склепе.

Я приказал выломать их повсеместно. Бояре тогда крестились по углам, шепчась о моём безумии, сенные девки испуганно жались к стенам, когда мастера со стуком и треском выдирали старые рамы. Дворец на несколько дней остался продуваемым всеми ветрами, пока мы не вставили новые.

Это были временные окна. Я прекрасно понимал, что до наладки настоящего, промышленного производства полноразмерного листового стекла пройдут ещё долгие месяцы, если не годы. Изготовление настоящего прозрачного стекла требовало правильного кварцевого песка без примесей железа, чистой соды, которой в нужных объёмах пока не было, и, что самое главное, огромных печей с невероятной температурой плавления, а также мастеров-стеклодувов, способных выдувать огромные цилиндры, или же прокатных столов для литья. Всё это было в планах, чертежи в голове уже формировались, но свет мне нужен был прямо сейчас.

Поэтому я обратился к старым, ещё на забытым в этом времени технологиям остекления, известным на Руси испокон веков, но привнёс в них одно критически важное улучшение. Улучшение, которое для местных мастеров выглядело как истинное волшебство, а для меня было лишь базовым курсом школьной химии.

Я провёл пальцем по туго натянутой, почти звенящей поверхности оконницы. Гладкая, упругая, с легчайшим желтовато-янтарным оттенком, она пропускала свет почти так же хорошо, как современное стекло из моего родного времени. Никакой мутности. Никакого матового рассеивания.

В памяти сами собой всплыли события двухнедельной давности, когда я собрал в одном из свободных дворов Кремля мыловаров и оконничих мастеров. Запах тогда стоял непередаваемый — смесь топлёного сала, щёлока, рыбьей требухи и едкого дыма. Точнее, их собрали по моему приказу, но сути дела это не меняет.

Я сидел на высоком резном стуле, перед огромным дубовым столом, на котором были разложены куски высушенных рыбьих и бычьих пузырей. Паюсные пузыри, добываемые из огромных белуг и осетров, ценились выше всего — они были крупнее, крепче и светлее. Бычьи же были дешевле, доступнее, но в естественном виде выглядели как мутная, белесая плёнка, через которую едва угадывались силуэты.

Передо мной, низко склонившись и поминутно отирая потные лбы, стояли старосты артелей и старшие мастера.

— Негоже, мастера, оконницы ваши. Пузырь свету не пущает,