Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Я перелистал копии. Нарисовано было сносно, хотя заяц у безымянного писца получился больше похожим на обожравшуюся крысу с длинными ушами. Ну да ладно, для первого раза сойдёт.

Переведя взгляд с бумаг, я вновь посмотрел на Мишурина. Дьяк стоял не шелохнувшись, лишь изредка едва заметно покачиваясь на пятках от крайнего истощения. Глядя на него, я невольно ощутил и собственную усталость.

Работы было много. Чудовищно много. Я и сам с трудом выдерживал набранный темп. Мой разум, вмещающий знания веков, работал без сбоев, но вот «железо» — мой детский организм — трещало по швам.

И самой страшной, изматывающей заботой была даже не политика, а моя собственная физиология. Моё спасительное, эффектное выступление на Соборной площади, когда я щедро черпнул внутреннюю энергию — прану — для исцеления брата и проклятия Тучкова, обошлось мне немыслимо дорого. Эпифизарные зоны роста в моих костях оказались частично запечатаны.

Теперь мне постоянно, каждую ночь, погружаясь в подобие транса, приходилось контролировать рост собственных костей. Это был изматывающий, адский труд. Я буквально силой воли направлял кальций и фосфор в хрящевые ткани, заставляя остеобласты работать, выстраивая костную матрицу миллиметр за миллиметром. Малейшая ошибка, потеря концентрации, перекос в распределении энергии — и мой скелет начнёт развиваться несимметрично.

Одна нога станет короче другой, позвоночник изогнётся горбом, таз перекосит. Негоже будущему царю, строителю Державы, ходить словно выжатая тряпка или ковылять, опираясь на палку, смеша дворовых собак. Я обязан был вырастить себя ровным и сильным, даже если ради этого приходилось жертвовать драгоценными часами сна.

— Добро сработано, — я пододвинул стопку скопированных заданий на край стола.

Услышав моё слово, из тёмного угла палаты, тут же выбежал один из слуг и приняв бумаги, поспешил отнести их Юрию. Брат, не отводящий взора от этих бумаг, с сияющими глазами выхватил их у слуги, стоило тому приблизиться. Юрий, прижав бумаги к груди, как величайшее сокровище, пробормотал нечто отдалённо похожее на «спаси-бог» и тут же разложил их на столе, водя пальцем по нарисованным линиям. Для него эти бумажки были магией, открывающей дверь в огромный, неведомый мир.

Дьяк, позволив себе едва заметную, слабую улыбку, разгладившую суровые морщины у рта. Вид счастливого братишки явно служил ему наградой за украденные мною часы сна.

Для Мишурина это зрелище каждый раз становилось немым потрясением. В его суровой вселенной дети боярские в таком возрасте чаще играли с деревянными сабельками или мучили дворовых котов, но никак не пыхтели над пергаментом с таким упоением. И его чернильная душа явно ликовала.

Отдав Юрию его долю счастья, дьяк повернулся к другой, куда более внушительной стопке документов. Это были документы, с которыми я работал с самого рассвета: ежедневные отчёты, правки и тому подобное. Основной массив занимали берестяные и восковые дощечки.

В этом, впрочем, не было ничего удивительного. Бумага оставалась дорогой роскошью, её использовали лишь для важных документов, чертежей, указов и прочего. А все ежедневные нужды — отчёты, челобитные, хозяйственные распоряжения — по-старинке скрипели на бересте или продавливались стилом на воске. Это было неудобно, громоздко и, что хуже всего, недолговечно.

Ирония заключалась в том, что грандиозный проект по созданию собственного бумажного производства пока существовал лишь на нескольких листах драгоценной итальянской бумаги, исчерченных схемами и расчётами. Планы бумажного завода, чертежи прессов и хитроумных механизмов для варки массы — всё это было лишь мечтой, прекрасной и далёкой. На её осуществление уйдёт год, а то и все два.

А пока новое производство лишь вырисовывалось на этой самой бумаге, её катастрофически не хватало для нужд растущего государства. По моему приказу гонцы и дьяки рыскали по всей стране, выгребая любые остатки. Они опустошали прочие города и веси, монастырские запасы, боярские подворья, скупали подчистую весь завоз на торгах в Новгороде, Простом и Нижнем, Смоленске и Москве. Каждый клочок был на счету. Но даже этих титанических усилий было мало. Бумага, кровь и нервы любого управляемого государства, текла слишком тонкой, прерывистой струйкой.

Впрочем, посыпать голову пеплом было бы преждевременным. Вся эта бумажная лихорадка и отчаянная погоня за каждым листом касалась лишь бумаги высшего сорта — белоснежной, гладкой, той, что я называл «гербовой». Бумаги, предназначенной для вечности: для сводов законов, для договоров с иноземными державами, для родословных и обычных книг, что переживут века. Она должна была внушать трепет и одним своим видом утверждать незыблемость государственной власти.

Но для будничной работы, для бесконечного потока приказов, отчётов и челобитных, что питали кровью бюрократическую машину, такая роскошь была не нужна. И здесь, в тени грандиозного проекта, зрел другой, куда более скромный, но и более быстрый плод. Производство простой, рабочей бумаги — желтовато-бурой, серой, грубой на ощупь, с вкраплениями неразбитых волокон — вот-вот должно было начаться.

Всё необходимое для первой бумажной мельницы под Москвой уже было стянуто в одно место. Князь Кубенский и его дьяки, постарались на славу: со всей страны свозили тонны тряпья и отходов масленых отжимов, доставили отлитые по моим чертежам медные чаны для варки и натянутые на деревянные рамы сетки, собрали простейшие винтовые прессы. Оставалось лишь наладить, приладить и запустить долгожданный процесс. Пусть эта бумага и не годилась для посольского приказа, но она была в сто крат лучше недолговечных восковых табличек и громоздкой, капризной бересты. Это была маленькая, но очень важная победа в нашей ежедневной войне с хаосом.

Именно так — победа, одержанная не на поле брани, но в тиши государевых палат, и ценность её была куда выше, чем могло показаться на первый взгляд. Ибо до сего дня вся Русь, от последнего приказного писца до самого государя, целиком и полностью зависела от иноземных купцов, сидела на бумажной игле, словно на цепи. Каждый лист, на котором вершились судьбы, был привозным, нёс на себе чужой водяной знак — будь то герб флорентийский, лилия французская или орёл германский.

Целые века мы кормили сначала итальянцев, затем французов, а ныне поляков и немцев, отдавая полновесное серебро за то, без чего государство уже не могло дышать, — за бумагу. А вскоре, я это знал, на наш рынок придут хваткие англичане и голландцы, и удавка зависимости затянется ещё туже. Лишить страну бумаги — и весь государственный механизм встанет. Простой, но убийственно эффективный рычаг давления в руках любого, кто контролирует поставки.

В той истории, что я помнил, первая робкая попытка завести собственное производство случится лишь через несколько лет, уже в зрелое правление моего «реципиента». Некий