Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Фёдор Савинов, энтузиаст-одиночка, поставит на реке Уче бумажную мельницу, но его начинание окажется недолговечным и хрупким, как первый ледок на осенней луже. Мельница сгорит дотла, то ли от случайной искры, то ли от чьего-то злого умысла, и о ней забудут, словно её и не было. А потом грянет Смута, и в том вихре самозванцев, голода и всеобщего распада станет уж точно не до тонкостей бумажного дела. Все благие начинания обратятся в прах.

Лишь спустя почти столетие, уже при царе Алексее Михайловиче, казна снова озаботится этим вопросом, и под Москвой наконец-то заработают новые мельницы. Почти сто лет потерянного времени, упущенных возможностей и унизительной зависимости. Так что да, запуск даже самой простой бумажной мануфактуры здесь и сейчас — это не просто хозяйственный успех. Это акт провозглашения суверенитета, ещё один камень, вырванный из-под фундамента нашей вековой отсталости. Это была фундаментальная победа, значение которой моим современникам ещё только предстояло осознать в полной мере.

Повинуясь моему взмаху рукой, слуга, безмолвной тенью стоявший у стены, проворно шагнул вперёд, сгрёб подписанные и просмотренные мною утром в спальне свитки, грамоты и отчёты, после чего бережно переложил их в подставленные руки великого дьяка.

Фёдор Михайлович принял бумажную ношу, словно привычный к тяжестям грузчик, даже не пошатнувшись под её весом. Его мозолистые, в вековых чернильных пятнах пальцы сомкнулись на краях пергамента, а взгляд невероятно усталых, но по-прежнему острых глаз оставался прикован ко мне. Он ждал.

— На сём ступай, Федька, — голос мой прозвучал в тишине палаты неожиданно глухо. — И вели себе в приказной избе чарку сбитня горячего налить, да отдохни хоть малую толику. Не ровен час — свалишься от непосильных трудов, а мне без твоей головы — что самому себе правую руку отсечь.

На лице Мишурина промелькнуло нечто вроде облегчения, плечи, до того прямые, как натянутая тетива, едва заметно опустились. Он благодарно склонил свою седую, аккуратно подстриженную бороду, и из груди его вырвался сиплый, едва слышный шёпот, слова, которые были и ритуалом, и искренней правдой:

— Служу государю и отечеству…

С этими словами он, прижимая к груди драгоценный ворох бумаг, начал медленно пятиться к выходу. Его шаги были тяжёлыми, и твёрдыми.

Едва створка с глухим стуком встала на место, я протянул руку и взял с подноса массивный серебряный кубок. Ледяной клюквенный морс, не успевший согреться, обжёг горло своей терпкой прохладой. Для Мишурина рабочий день подошёл к концу, ему предстояло несколько часов заслуженного отдыха. Мой же день только начинался.

Глава 7

Следующим посетителем, заявленным в моём расписании, был князь Иван Иванович Кубенский. Мой троюродный брат, глава Большого дворца, человек, на чьи плечи, помимо всего остального, я взвалил самую неблагодарную и тяжёлую ношу — логистику и обеспечение большинства моих строек.

Дверь вновь отворилась, пропуская крупную, грузную фигуру князя. Кубенский вошёл тяжело, его сапоги гулко ступали по полу. Он был одет в добротный, но лишённый излишней роскоши тёмно-красный кафтан, на котором кое-где виднелись пятна присохшей дорожной пыли. В отличие от Мишурина, не покидавшего Кремль последние месяцы, князь мотался по окрестностям, лично надзирая за исполнением моих приказов. Лицо его, изрытое старыми шрамами, выражало глубочайшую озабоченность.

Он отвесил положенный поклон, сдержанно, без излишнего рвения, но с должным уважением.

— Здрав буди, великий государь, — прогудел он басом.

— Проходи, княже, присядь, — я указал ему на скамью напротив моего стола. — Поведай, что в Даниловском творится?

Князь грузно опустился на дубовую скамью, с шумом выдохнув воздух сквозь густые усы.

— Творится, государь. Работа кипит, аки варево в котле, — начал он, массируя широкой ладонью колено. — Народу туда согнано видимо-невидимо. Землекопы рвы бьют, не покладая заступов. Плотники леса городят. Каменотёсы бут тешут. Шум стоит такой, что в самой Москве слыхать, коли ветер с юга дует.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я видел, как в его голове крутятся цифры, подводы и кубометры грязи.

— Доложу, государь, что подвод с лесом заготовлено в достатке. Сосну строевую, ель да дуб рекой везём, берега у неё уж штабелями устланы. Известь жгут, навесы под уголь смастерили, токмо вот с камнем бутовым запинка вышла. Дороги-то после вешних вод, хоть и подсохли малость, да всё одно — колеи в пол-аршина, колёса вязнут, оси у телег ломаются, аки лучины. Вчерась три подводы с камнем на Мячковском тракте намертво встали, пришлось волов дополнительных гнать, дабы вытянуть. Ждём судов, но противу течения велик труд им выгребать.

Я слушал, не перебивая. Логистика шестнадцатого века — это боль, кровь и сломанные оси. Никаких тебе асфальтированных трасс и большегрузов. Каждое бревно, каждый пуд камня доставался чудовищным трудом тяглового скота и людей.

— А с прокормом как? — сухо поинтересовался я. — Людей собрано много. Чем потчуешь работных?

Кубенский вздохнул ещё тяжелее.

— Ох, государь-батюшка, с прокормом забота великая. Ртов тысячи. А ты велишь кашей кормить сытно, дабы силу имели. Животы у них здоровые, метут всё, что ни подашь. Из дворцовых житниц зерно возами тягаем. Пшено, овёс, рожь. Вчерась велел ещё пяток котлов медных исполинских на берег свезти, поварихам приказал варево варить бесперечь. Репу пареную даём, рыбу свежую, лук. На квас бочек не напасёшься. Стараемся, государь, брюха им набивать, дабы не роптали и заступы веселей кидали.

— Ропщут ли? — я слегка прищурился.

— Да что ты, государь, какой ропот! — усмехнулся князь в бороду. — Кто ж роптать станет, коли плата идёт справно, да ещё и кормят от пуза? Иные смерды в своих деревнях сроду столько каши с маслицем не едали. Скорее боятся, как бы не прогнали с подряда. Казаки городовые пригляд ведут строгий, за всякое леностное стояние али кражу инструмента — батогами учат на месте.

— И на мытьё рук не ропщут? — искренне изумился я. — На бани еженедельные, на рукомои перед каждой трапезой?

Я спросил не просто так, ибо доподлинно знал, с каким скрипом и глухим недовольством встречают мои требования к чистоте, которые я упорно вводил на всех своих стройках и не только. Одно дело — в Кремле, где жильцы, строго блюдущие приказ, никого не впускали ни через ворота, ни в палаты, ни в одно приказное здание, покуда посетитель не омоет руки. Там и боярин спесивый, и посол заморский, и простой проситель послушно подходили к деревянному умывальнику с хитроумным нажимным клапаном под глиняным резервуаром с водой,