Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

лили на ладони из глиняного же горшка, едко пахнущего дегтярного мыла и безропотно сносили бдительный взгляд стражника. Привыкли, смирились, ибо знали — таков государев наказ, и спорить с ним себе дороже.

Совсем другое дело — вся Москва. Я ведь отдал строгое повеление расставить такие же рукомои по всему городу, особенно у церквей, где народ толпится, да на торжищах, где всякая зараза гнездится. Но на такое жильцов не хватило бы, так что пришлось поручить исполнение наместнику и мысленно с тем распрощаться. Боюсь, что указ мой так и остался на бумаге, затерявшись в ворохе боярских дел и обычной лености. Что ж, как время выкрою, придётся самому проехаться с внезапной проверкой, дабы уразуметь, радеют ли мои слуги о здравии городском или лишь о своём кармане пекутся.

А вот говорить об остальных городах и весях необъятной Руси даже не хотелось. Там, вдали от государева ока, где наместники и воеводы чувствовали себя полновластными князьками на своих кормлениях, мои указы наверняка воспринимались с усмешкой. Бог ведает, как они отнесутся к новому правилу о мытье рук.

Скорее всего, прочтут грамоту, пожмут плечами, сочтут очередной московской блажью и засунут под сукно. Ну да ничего, в этом тоже был свой, дальний расчёт. Исполнят — честь им и хвала, значит, радеют не только о своём кармане. А нет — так появится веский, а главное, законный повод снять нерадивого слугу с занимаемой должности. Предъявить ему не смутное «не оправдал доверия», а прямое неисполнение государева наказа о здравии народном. Это куда лучше, чем прибегать к тоталитарному по своей сути институту в виде простого и грубого: «Государь так захотел».

С этим «захотел» вообще следовало быть как можно осторожнее. Злоупотреблять им — значит рыть яму под собственным троном, а вернее, под троном своих наследников. Если за себя и свои решения, даже самые крутые и непопулярные, я был уверен, то вот за тех, кто сядет на престол после меня, такой уверенности не было и в помине. Напротив, я был убеждён, что среди них непременно окажется немало идиотов, самодуров или просто слабых людей, не способных удержать в руках власть, сохраняя при этом холодный разум. История не знала недостатка в примерах, когда за сильным правителем на престол восходило ничтожество, и всё созданное трудом и кровью шло прахом.

А потому, пока именно моё седалище продавливает резное дерево государева кресла, пока в моих руках сосредоточена вся полнота власти, нужно было думать наперёд. Необходимо было продумать и заложить основы такой системы власти, которая смогла бы пережить и дурака на троне. Системы, что сумела бы объединить несочетаемое: твёрдость и быстроту диктатуры с мудростью и взвешенностью соборного мнения. Диктатуру государевой воли, направленной на благо Отечества, но ограниченную законом и опирающуюся на некий прообраз народного представительства, в правильном его, исконном понимании. Та ещё задача, посложнее иного ратного похода.

Кубенский на мой вопрос лишь крякнул и погладил густую бороду, но не стал отвечать сразу. Прерывать мои мысли никто не рисковал и заговорил, только дождавшись моего взгляда.

— По первой, государь, бубнили, да ещё как, — без утайки признался он. — Мол, работа мужицкая, не барская, руки и так от земли-матушки чистые. Старики ворчали, что вода, дескать, силу из тела вымывает, а от мыла твоего дегтярного за версту разит. Но цена за сытное горячее варево да добрый ломоть хлеба оказалась куда выше старых предрассудков. Пообвыкли. Я поварихам велел просто: кто с грязными лапами к котлу сунется — тот и хлебает пусто. Пару раз самых горластых без обеда оставили, да казаки для острастки прошлись по спинам — и весь ропот стих. Куда ж им деваться? Теперь перед едой сами к помывальникам с водой тянутся, дело привычное стало.

— То добро, — кивнул я, делая в уме пометку расписать несколько простых блюд, которые в этом времени ещё не ведали. За расход тех или иных припасов спрашивать не стал. Цифры ложились мне на стол каждую ночь, а за перерасход я не переживал, Кубенский мужик честный и по военному резкий, приказчики его вполне осознают последствия списывания лишних пудов налево. — Успеют ли хоромы сладить по чертежам моим, прежде чем осенние дожди зарядят?

Князь почесал в затылке, сдвинув шапку на лоб.

— Ежели Бог даст и погода не подведёт, хляби не разверзнутся пуще прежнего, то к Успенью дню должны стены поднять, а к Покрову крыши смастерить. Рвы выкопаны на совесть, глубоко, до самой тверди дошли. Бабами глину до камня замесили. Ныне тёсом обложили, мелкий бут закладывают, раствором известковым проливают. Известь, благо, из Мячкова везут исправно, печей там нажгли вдоволь. Всё как ты велел исполняем, государь.

Он наклонился ближе, понизив голос, словно боясь, что нас подслушают даже здесь.

— Государь… дозволь слово молвить не по чину. Людишки-то ропщут не от мытья рук, аль голода. Они в толк взять не могут, чего ради мы эдакую прорву земли перелопатили. Рвы те, что вырыты… они ж не под хоромы обычные, и не под крепость. Замысловато зело. То ширь непомерная, то узкие проходы под землю уходят. Да и сарай, что по реке пришёл… Я и сам, грешным делом, смотрю на чертежи твои, государевы, и умом раскинуть не могу.

Я позволил себе короткую, снисходительную улыбку. Пусть гадают. Им пока не дано понять ни масштаба, ни назначения тех сооружений, что сейчас зарождаются в грязи у Даниловского. Для них это просто ямы и камень. Для меня — кровеносная система будущего правления.

— Разуметь сие тебе, Иван Иванович, покамест без надобности, — ответил я мягко, но с той интонацией, которая пресекает любые дальнейшие расспросы. — Твоё дело — камень, лес да каша в котлах. А что на том камне стоять будет — то моя забота.

Князь поспешно кивнул, понимая, что затронул запретную тему.

— Виноват, государь. Любопытство бесовское одолело. Всё справим в лучшем виде, не изволь сумлеваться.

Я посмотрел на него, оценивая проделанную работу. Кубенский тянул свою лямку исправно. В его грубоватой, военной хватке была та самая практичность, которая не позволяла грандиозным планам захлебнуться в бюрократическом болоте.

— Готовь коней, Иван Иванович, — произнёс я, меняя тон на сугубо деловой. — Засиделся я в палатах. Довольно бумажной пыли глотать. Сам поеду. Очами своими узрю, как твои каменотёсы фундаменты кладут. Да и на сарай тот поднимемся, осмотрим.

Кубенский проворно поднялся, отвесив поклон.

— В миг всё улажу, государь. Охрану скликаю,