Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

А приглядевшись внимательнее, я заметил, что ближе к середине реки сплошная лента связанных брёвен прерывается. В этот разрыв были встроены две широченные, плоскодонные баржи, настоящие плавучие платформы с низкими бортами, палубы которых находились на одном уровне с основным настилом моста. Поверх них лежали всё те же грубые доски, создавая для невнимательного взгляда иллюзию единого полотна.

Это и был тот самый механизм, что позволял сохранить судоходство на оживлённой торговой артерии. Стоило гружёной купеческой ладье или высокомачтовому стругу, идущему по фарватеру, приблизиться и подать рожком условный сигнал, как на мосту начиналось неспешное, но слаженное действо. Несколько дюжих мужиков, мостовых стражников, отвязывали толстые канаты, крепившие одну из барок к основной конструкции. Орудуя длинными баграми, они отталкивали плавучую секцию в сторону, и та, медленно разворачиваясь, открывала проход по самому глубокому месту реки. Таким вот незамысловатым, но на диво действенным способом эта переправа служила одновременно и конным, и пешим, и речным путешественникам.

Кубенский, поравнявшись со мной, виновато крякнул, утирая лоб рукавом.

— Не обессудь, государь-батюшка, за эдакую трясею. Велел я мастеровым доски новые настелить, да разве ж тут углядишь… Денно и нощно телеги снуют, всё в щепу изводят.

— Не кручинься, Иване Иванович, — ответил я, с уважением глядя на покачивающийся настил. — Мост сей воистину мудро скроен.

Князь удивлённо заморгал. Он-то ожидал государева гнева за то, что великому князю приходится трястись на сырых досках.

— В чём же мудрость его, государь? Дерево оно и есть дерево. Сгниёт через три седьмицы, заново вязать надобно будет.

— В том и мудрость, что сгниёт, — хмыкнул я. — Помысли-ка сам, княже. Отколе нам главной беды чаять? Откель орда татарская набегает, саблями звеня?

— С полудня, вестимо. Из Дикого поля, — непонимающе нахмурился Кубенский.

— То-то и есть. С того самого берега. А теперь вообрази, возвели бы прадеды наши здесь мост каменный, на века, с арками да быками неприступными. Подлетели бы крымцы к реке, а им и переправа готова! Скачи прямиком под стены Кремля, руби да жги. А с сим «живым» мостом что станется? Завидят дозорные на вышках пыль степную, в набат ударят. Сбегутся мужики, топорами по канатам — хрясь! И дело с концом. Река сама мост унесёт, на брёвна его разорвёт да по течению размечет. И стой, супостат, на том берегу, зубами скрежещи, покуда мы на стенах пушки к бою изготовим. То не мост непрочен, то хитрость воинская, смекалкой народной кованная.

Кубенский пожевал губу и согласно закивал, просияв.

— Истинно так! Правду речешь, государь. В летах минувших не единожды тем и спасались. Порубят канаты, и татарве ходу нет.

Как только мост отчистили ото всех, мы ступили на настил. Под тяжестью закованных в железо всадников брёвна глухо застонали, прогнулись, из щелей брызнула вода, обдав копыта лошадей. Жеребец подо мной тревожно всхрапнул, почувствовав, как земля уходит из-под ног, но подчинился натянутым поводьям. Мы перебирались на правый берег, сопровождаемые скрипом дерева и плеском речной волны.

Замоскворечье в эти дни не походило на степенный район. Оно превратилось во фронтовой лагерь. Сюда, повинуясь моим указам о прощении долгов, снятии кабалы и личном служении, подобно весенним ручьям, стекались вызволенные из рабства или оскудевшие служилые люди со всех концов Руси. Они шли пешком, ехали на худых, стёртых до костей меринах, иногда впряжённых в разваливающиеся на ходу телеги, тащили за собой жён, детей и жалкие узелки с пожитками.

Мы въехали в Татарскую слободу — лабиринт узких, кривых улочек, застроенных почерневшими от времени и весенних паводков избами, перемежаемыми временными балаганами. Воздух здесь был сизым от дыма сотен костров, на которых приезжие варили скудную похлёбку. Запах палёной щепы смешивался с вонью немытых тел, кислой овчины, чеснока и прогорклого кваса. Вдоль заборов тянулись бесконечные ряды привязанных, тощих, как скелеты, лошадёнок.

Здесь ковался мой новый инструмент власти. Стременной и Опричный полки.

Я ехал неспешным шагом, окружённый кольцом хмурых телохранителей, и жадно вглядывался в лица тех, кто сидел у костров, чистил ржавые кольчуги песком или точил на точильных камнях дедовские сабли.

Они были страшны. Измождённые, с впалыми щеками, заросшие дикими, клочковатыми бородами. На многих зияли жуткие, плохо сросшиеся шрамы — следы татарских сабель, литовских копий или боярских плетей. Одежда на них висела лохмотьями, обувь просила каши, а у иных и вовсе ноги были обмотаны грязными тряпицами. С точки зрения любого лощёного ливонского рыцаря, что сражается на пирах, это был сброд, нищая ватага разбойников. Но я видел другое.

Я видел в их глазах голод. Не тот голод, что сводит желудок — к этому они привыкли. А голод по справедливости, по мести, по потерянной чести. Они годами гнили в долговых ямах, выгребали навоз на княжеских дворах, будучи потомственными воинами. Мой указ вырвал их из этой выгребной ямы. И теперь их злоба, их отчаяние, их сломанные, но не уничтоженные жизни принадлежали только мне.

Весть о том, что государь едет через Замоскворечье, разнеслась по слободам быстрее, чем летит стрела.

Гвалт у костров стихал. Люди, ещё секунду назад ругавшиеся из-за полена или чистившие конскую сбрую, замирали. Они поворачивали головы, вглядываясь в пыльную улицу, и, едва завидев всадника в простых одеждах, окружённого закованной в сталь охраной, роняли то, что держали в руках.

И падали.

Это не были церемониальные, нехотя исполняемые придворные поклоны, которыми меня тешили в Кремле бояре. Это было стихийное, фанатичное обрушение тел в пыль. Здоровенные, покрытые шрамами мужики, чьи руки привыкли рубить головы, валились на колени прямо в сухой конский навоз, в дорожную грязь. Они срывали с голов рваные шапки, прижимая их к груди, и сгибались в три погибели, вжимаясь лбами в раскалённую землю.

Я видел, как по сторонам дороги вырастают целые валы из коленопреклонённых спин. Из распахнутых дверей изб выскакивали женщины, таща за собой чумазых детей, и тут же падали ниц, не давая им поднять взгляд от дорожной пыли.

— Батюшка… Государь-надежа… Спаситель наш… — неслось со всех сторон глухим, многоголосым шёпотом, переходящим в рыдания.

Я ехал сквозь этот живой коридор поклонения, сохраняя на лице маску холодного, почти нездешнего спокойствия. Внутри же меня ворочался ледяной, циничный расчёт. Я не упивался их слезами. Я оценивал качество материала из которого мне предстоит выковать своё оружие.

Взгляд мой скользнул по фигуре воина в расцвете сил, стоявшего на коленях чуть