Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

что если отдашь хилого, больного, дурачка — не примут, вернут обратно, и позор на всю деревню, и денег не получишь. Так что старались, подбирали тщательно, даже если приходилось отдавать собственных детей, кого-то из младших, кого кормить тяжело, кого и не жалко особо, потому что много их народилось, не всех прокормишь, а в поле он ещё не помощник.

Более семи сотен детей так накалили обстановку в городе, что пришлось откладывать некоторые свои дела и решать эту проблему коренным образом.

В эту пору Москва и так гудела, точно потревоженный улей, а тут ещё и этих детей начали расселять по дворам. Семьсот — это не шутка, не мелочь, что можно незаметно впихнуть в пару слобод и забыть. Это масса, это толпа, это орущие, бегающие, дерущиеся между собой ребятишки, что высыпали на улицы, заполнили собой дворы, переулки, закоулки. Одни — маленькие, трёх-четырёх лет, держались за подолы приютивших их баб, боялись отойти на шаг. Другие — постарше, лет по семь-восемь — уже носились стаями, задирали местных, воровали яблоки из садов, дразнили собак, кидались камнями, лазили, куда не положено.

Москвичи ворчали, жаловались друг другу через заборы, на рынках, в церквях после службы. Мол, напустили сюда оборванцев, жрать просят с утра до ночи, шумят, мешают спать, портят добро, не знают приличий. Мол, за что нам такая напасть, за какие грехи? Но вслух, при свидетелях, при приказных людях — молчали. Боялись. Потому что государь велел приютить, государь обещал платить, государь сказал, что это богоугодное дело. А против государя, что явил чудо, что вымаливал и таки вымолил спасение мира, идти никто не посмел бы, даже если бы детей было не семьсот, а семь тысяч.

Я-то рассчитывал на сотню-другую, которых можно было бы компактно расселить, не создавая такого шума, такого напряжения в городе. Сотню-другую можно было бы распределить по Кремлю и ближним слободам. Можно было бы приставить к ним учителей, мастеров, начать обучение сразу, без задержек и этой суеты, что сейчас царила по всему городу.

Но бояре, конечно, не могли сделать ничего вполсилы, не могли остановиться на разумной цифре. Им нужно было показать усердие, показать преданность, показать, что они лучше других, что они больше других стараются угодить государю. Да и морковку я посулил сладкую для них. И каждый род соревновался с другими — Шуйские везли детей десятками, Бельские не отставали, Оболенские так чуть ли не своих детей отдавали, Глинские не желали ударить в грязь лицом и постарались сделать всё, чтобы выйти из опалы. Гонцы скакали, возчики везли на телегах целые обозы ребятишек, как везут скотину на продажу. Дети орали, плакали, просились домой, но их везли дальше, к Москве, к светлому будущему, к государеву милосердию.

В итоге вместо двухсот получилось больше семисот, и эта лавина детей обрушилась на город, накрыла его, заставила задыхаться. Дворов, готовых принять сирот, оказалось меньше, чем детей. Приходилось впихивать по двое, по трое в один двор, в одну избу, где и свои-то едва умещались, в них и так каждый угол на счету. Хозяева ворчали, но брали, потому что государь обещал платить, потому что двадцать пять копеек в месяц — это деньги неплохие, это почти столько, сколько зарабатывал ремесленник средней руки, это возможность улучшить своё хозяйство, купить что-то нужное, отложить на чёрный день.

Первые выплаты немного сбавили накал, да и лето помогло организовать занятия прямо в Кремлёвском дворе, но всё это лишь временные меры. Вот и приходилось лично решать эту проблему.

Я пустил коня шагом, спускаясь к строительной площадке. Вблизи масштаб проделанной работы впечатлял ещё больше. Траншеи под будущие фундаменты образовывали строгие, огромные прямоугольники. Никаких пристроек вкривь и вкось, никаких заборов, поставленных «на глазок».

Центральная ось будущего поселения — широкая, уже просыпанная крупным щебнем улица — прорезала площадку насквозь, идеально прямая, как полёт стрелы. По обеим её сторонам зияли глубокие рвы под сточные канавы — я не собирался плодить здесь антисанитарию и грязь, от которой задыхалась столица.

Справа и слева от главной артерии, на равном удалении друг от друга, вырисовывались контуры будущих общежитий. Это были не тесные избы-пятистенки, а вытянутые, длинные фундаменты казарменного типа. За ними, отделённые чёткими промежутками — противопожарными разрывами, о которых в Москве никто и не думал, пока не выгорал целый район, — угадывались основания просторных трапезных, учебных классов, бань и складов.

Кубенский, нервно потирая шею, поравнялся со мной.

— Государь, каменотёсы ропщут да жалятся, — доложил он, указывая на группу мужиков, что укладывали тяжёлые бутовые камни на дно одной из траншей. — Привычны они хоромы да церкви по старине ладить. А твои-де дьяки с вервями мерными над ними стоят, да за всякий вершок кривизны по рукам бьют. Молвят мужики, отродясь тако не строили, бесовщина-де сие — по струне всё выводить.

— Пущай ропщут, да дело своё творят, — отрезал я, внимательно разглядывая качество закладки. Камень ложился плотно, залитый густым известковым раствором. Дробильщики с кувалдами явно не жалели спин. — Ибо здесь, Иван Иванович, не избы токмо рубятся. Здесь порядок новый куётся. Умы, кои зде обучаться будут, должны с младых ногтей зреть пред собой не кривые тыны да тупики гнилые, а стройность, точность и закон. Каковы строения, таковы и помыслы. Кривые улицы кривые мысли и думы родят. Прямые же линии — порядок.

Я остановил коня у самого края огромного, квадратного котлована, который в будущем должен был стать внутренним двором главного учебного корпуса. Рабочие, заметив моё приближение, бросали лопаты и валились в строительную пыль, но я не обращал на них внимания.

Мой взгляд скользил по геометрическим фигурам, вырезанным в плоти земли. Здесь, в этих выверенных траншеях, закладывался фундамент не только зданий. Здесь закладывался фундамент будущей управленческой элиты. Не девицы, которых Аграфена будет учить грамоте, счёту и селекции, не сыновья благородных, которых оторвут от местнических предрассудков и заставят изучать артиллерию, фортификацию и логистику, а костяк любого государства — управленцы среднего звена, инженеры, агрономы и учителя.

На реке, мерно покачивался сарай. Внешне это и был плавучий сарай. Остановив коня, я легко спрыгнул с седла, не дожидаясь помощи охраны. Мои сапоги коснулись твёрдой, сухой земли Даниловского. Поправив полы тёмного кафтана, покрытого слоем дорожной пыли, я направился к берегу.

Я стоял на широких дощатых сходнях, перекинутых с топкого берега на палубу, и сквозь подошвы сапог чувствовал низкую, мерную дрожь. То дрожало не дерево, то дрожала сама укрощённая река.

Передо мной