Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

размаху, воображение. Общая площадь всех корпусов Школьного посада переваливала за шесть с половиной тысяч квадратов. Огромное футбольное поле, застроенное под завязку палатами, классами, трапезными, складами и спальнями. И всё это мы обязаны были сдать до первых белых мух.

Я направился к своим мастерам. Пора было запускать эту грандиозную мануфактуру в работу.

И главным, сердцем, стройки должно было стать колесо, которое я и осмотрел в первую очередь. Учитывая все мои нововведения, по моим расчётам, эта хитроумная бесовская машина выдавала мне стабильные двадцать пять лошадиных сил круглосуточной дури, не требуя ни овса, ни понуканий.

Следующим в производственной цепи шёл грохот-бутара. Название дикое для местных, но сама конструкция простейшая.

Огромный наклонный цилиндр, сколоченный из прочных дубовых реек с зазорами ровно в полсантиметра. Внутри него, на кованых цепях, опасно раскачивались тяжёлые деревянные чурбаки с шипами. Вращаясь от привода водяного колеса через понижающую цевочную передачу, этот барабан принимал в своё ненасытное нутро сырую землю из котлованов. Чурбаки нещадно били по комьям глины, кроша их в труху. Чистая, рыхлая земля просыпалась сквозь рейки на холщовые подстилки, а камни, корни и прочий негодный сор скатывались по наклону в отвальную кучу.

Следом за очисткой грунта вступали в бой дробилки.

Первым — массивный дубовый барабан, густо усеянный литыми чугунными зубьями. Вращаясь, он с пугающим хрустом перемалывал в щебень обожжённую глину и некондиционный кирпич. То, что не поддавалось барабану, шло в щековую дробилку, где тяжёлая деревянная «челюсть», движимая эксцентриком, безжалостно расплющивала куски о гранитную плиту. Обе машины выдавали мне два вида сырья: крупный бой для засыпки фундаментов и мелкую фракцию для последующего перетирания.

Так мы добываем цемянку. Нашу, доморощенную замену вулканическому пеплу, которого на средневековой Руси днём с огнём не сыщешь. Размолов обожжённую глину в пыль и смешав её с известью, мы получаем пуццолановый бетон — водонепроницаемый, вечный материал, на котором стоял весь Древний Рим, а теперь будет стоять и моя Школа.

Осмотрев первые механизмы и коротко, без лишних похвал поприветствовав мастеров, я поманил их за собой. Моей целью было самое большое, обшитое внахлёст нестругаными досками строение, возвышающееся чуть поодаль.

Глава 11

Сарай оказался прессовальным цехом. Длинное, приземистое помещение с покатой крышей, под стрехами которого гулял сквозняк через узкие продухи. Широченные ворота позволяли вкатывать внутрь телеги с сырьём. Здесь, в этом пыльном полумраке, я намеревался покончить с ручной лепкой саманных кирпичей, заменив толпу потных мужиков бездушной, но безупречной механикой.

Сердцем цеха были три тяжёлых пресса, работающих от единого коленчатого вала по принципу коленного рычага. Механизм, настроенный хитроумным образом в противофазе. Пока первый пресс со страшной силой вдавливал земляную смесь в чугунную матрицу, превращая её в камень, второй пресс выталкивал уже готовую, звенящую от плотности форму наружу. Третий же в этот миг поднимал своё клеймо, давая работникам драгоценные секунды, чтобы засыпать в форму новую порцию и разровнять её.

Формы — тяжёлые чугунные ящики, задающие чёткие, неизменные габариты блока: двадцать девять на тридцать сантиметров при высоте в одиннадцать. Под невероятным давлением пресса рыхлая масса спекалась в монолит, который не требовал долгого и разорительного обжига в дровяных печах. Земляной кирпич набирал прочность на воздухе, экономя время и реликтовый лес.

Производительность этой троицы при бесперебойной подаче сырья достигала шести тысяч блоков в сутки. Цифра, от которой у местных приказчиков волосы вставали дыбом.

Но прежде чем земляная каша ложилась под безжалостный пресс, её надлежало правильно смешать. Ибо плохой замес — это трещины в стене и крах всего здания.

Для этого в цеху стояли два горизонтальных жёрнова из твёрдого мячковского песчаника. Нижний камень покоился неподвижно, принимая на себя вес, а верхний бешено вращался от привода водяного колеса через цевочную передачу. Деревянные клинья позволяли ювелирно регулировать зазор между жерновами.

Эти камни делали сразу три дела. Во-первых, перетирали отсев из грохота в однородную пудру, лишая будущий кирпич комков, которые могли бы стать точками излома. Во-вторых, мололи обожжённую глину из дробилок в ту самую тончайшую цемяночную пыль. Ну и, при нужде, мелили рожь для артельной пекарни, чтобы кормить эту прорву рабочих.

Финальным аккордом подготовки массы, выступал миксер.

Длинное, сколоченное из толстых дубовых плах корыто, изнутри густо промазанное дёгтем. Сквозь него проходил вал со спирально закрученными лопастями. Эта машина не просто месила массу на одном месте, она, словно гигантский шнек мясорубки, непрерывно толкала сырьё от бункера к выходу. Сверху через деревянный жёлоб с мелкими отверстиями в сухую смесь порционно капала вода, доводя её до идеальной, пластичной кондиции.

В бункер миксера засыпали всё: перетёртый грунт, цемянку, известь-пушонку и главный секрет моей прочности — рубленый конский волос.

Солома, которую крестьяне веками месили в саман, под тяжёлым прессом вела себя отвратительно, а со временем перегнивала, оставляя в теле кирпича пустоты-каверны. Конский волос же, нарезанный кусками с палец длиной, не гнил, не впитывал воду и работал как идеальная, хаотично сплетённая микроарматура. Он намертво связывал частицы глины и извести, не давая блоку растрескаться при усадке и выдерживая колоссальное давление верхних рядов кладки. Дешёво, неубиваемо и на порядок превосходит любую органику.

С известью, что шла в замес, пришлось повозиться отдельно, но вышло до изящного складно — одним выстрелом уложил сразу стаю зайцев. И чем больше я смотрел на эту взаимосвязанную цепь, тем больше мне нравился мой новый подход: не решать проблемы поштучно, плодя сущности, а вязать их в единый, безотходный цикл. Уж не знаю, какая из моих прошлых жизней одарила меня сей системной хваткой, но плоды она приносила изрядные.

— Степашка! Здрав буди, человече. Что ты там столбом застыл, будто не по твою душу я явился? — окликнул я артельного старосту каменщиков, что скромно переминался поодаль от моих инженеров-самоучек.

Слова мои ударили по Степану хлёстче морозного ветра. Мужик вздрогнул, лицо его вмиг утратило краски, став серым как холстина. Он сорвался с места, и его крепкие ноги в растоптанных сапогах замелькали по стружке; руки уже инстинктивно тянулись к земле, готовясь исполнить земной поклон, лоб явно целился прямо в пыль у моих ног. Видать, шутку не оценил, решил, что пришёл его последний час, что государь во гневе и сейчас полетят головы. Его так точно.

— Не надо! — резко, как удар бича, бросил я, вскинув ладонь, останавливая его панический порыв.

Степан затормозил так резко, что едва не клюнул носом вперёд. Он замер в нелепой полусогнутой позе, растерянно хлопая глазами. Лицо его выражало