Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Школьная Слобода. Колыбель моей опричнины умов.

Бросив последний взгляд на клубящийся серным дымом навес известковых печей, я шагнул к коню. Пора было возвращаться в Кремль. Там меня ждала другая, куда более грязная и ядовитая химия — боярские интриги. Но теперь я знал точно: фундамент заложен. И он выдержит любой вес.

Глава 12

Путь от Даниловской слободы до стен Кремля пролегал сквозь густое, душное марево июньского дня. Город, словно растревоженный улей, гудел, источая запахи раскалённой пыли, конского пота и печёного хлеба. Я ехал в плотном кольце своей личной стражи, не обращая внимания на суетливые поклоны прохожих и истошные крики торговцев. Мой разум, свободный от необходимости контролировать движение лошади, уже оставил позади чертежи, водяные колёса и саманные кирпичи. Впереди меня ждало нечто иное. Встреча, которая могла определить расстановку сил на ближайшие месяцы, если не годы.

Я возвращался в свою резиденцию, чтобы встретиться с двумя людьми, чьи имена вызывали на Руси трепет и глухое раздражение одновременно. Дядья покойной матушки. Князья Михаил и Юрий Глинские.

Ещё недавно они мнили себя некоронованными правителями, деля власть с боярами и надменно поглядывая на старомосковскую знать. А затем, по моему единому слову, они оказались запертыми в золотой клетке на Воробьёвых горах. Изолированные, лишённые возможности плести интриги и собирать вокруг себя недовольных. И вот теперь я призвал их к себе.

Едва копыта моего гнедого застучали по брусчатке Кремлёвского двора, я почувствовал знакомое напряжение, витающее в воздухе. Шигона, ускакавший вперёд, теперь встретил меня у крыльца, был он мрачнее обычного. Его глубоко посаженные глаза тревожно блестели из-под кустистых седых бровей.

— Прибыли, государь, — кратко доложил он, помогая мне сойти с коня. — Во малых сенях ожидают. Злы зело. Почитай, час уж мечутся из угла в угол, сапогами скрипят. Князь Юрий Михайлович и вовсе с лица спал, того и гляди желчью изойдёт.

— Пущай злятся, — стряхнул я дорожную пыль с кафтана. — Злоба разум отнимает, а мне надобны ныне не умыслы их хладные, а душа неприкрытая. Веди их во Среднюю палату.

Войдя в них первым, я не стал переодеваться в парадные, шитые золотом одежды. Остался в том же пыльном, пропотевшем сукне. Пусть видят, что их государь не почивает на шелках, а трудится наравне с последним каменщиком. Я уселся в глубокое кресло во главе длинного дубового стола и сделал знак страже открыть двери.

Они вошли. Два брата, два осколка некогда могущественного литовского рода. Михаил Глинский, старший, держался прямее, пытаясь сохранить остатки былого достоинства, но в его глазах отчётливо читался затаённый страх. Юрий же, младший, был бледен как полотно, его пальцы нервно теребили богатый соболий воротник ферязи.

Как и требовал безжалостный, вбитый в их головы протокол, после приветствия красного угла, оба князя рухнули на колени у самого порога. Тяжёлые ткани их одежд глухо зашуршали по ковру.

— Государю великому князю Ивану Васильевичу… — начал Михаил, с трудом выдавливая из себя слова, — холопы твои, Мишка да Юрка, челом бьют.

— Восстаньте, — мой голос прозвучал сухо и бесцветно, словно удар кнута, рассекающий пыльный воздух. Я не дал им времени упиваться собственным унижением.

Князья поднялись, тяжело дыша, и замерли, не смея поднять на меня глаз. Тишина в палате стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Я молчал, намеренно затягивая паузу, позволяя тиканью часов, закреплённых на стене, бить по их натянутым нервам.

Тик. Так. Тик. Так.

— Дошли до меня слухи, дядья, — наконец нарушил я молчание, и мой тон был обманчиво мягок, — что житьё в чертогах на Воробьёвых горах вам не по нраву. Что кручинитесь вы да на долю свою ропщете. Неужто слуги мои нерадивы? Аль стол скуден, аль перины жёстки?

Михаил вскинул голову. В его взгляде мелькнула искра былой дерзости, но тут же угасла, столкнувшись с моим ледяным, немигающим взором.

— Государь-батюшка, — голос его дрогнул, — не о перинах кручина наша. Мы люди служивые, к лишениям походным привычны. Томит нас неволя сия. Словно тати в порубе, сидим под замком, света белого не зря. За что опала такая роду нашему? Мы ведь кровь твоя! Матушки твоей покойной братья родимые!

— Кровь? — я чуть приподнял бровь, и губы мои скривились в злой, саркастической усмешке. — Кровь, речешь… А не та ли самая кровь текла и в жилах князя Андрея Старицкого, коего вы с матушкою моею в темнице сгноили? Тогда вы о родстве не зело пеклись.

Оба брата вздрогнули, словно от пощёчины. Юрий побледнел ещё сильнее, а Михаил судорожно сглотнул. Удар был точным, под самый дых. Они поняли, что я ничего не забыл.

— Я вам живот сохранил, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Укрыл от гнева боярского и людского, от Шуйских да Бельских, что возрадовались бы, узрев ваши главы на копьях у Кремлёвских ворот. Вы в клетке золотой сидите, а не в порубе земляном. И за милость сию вы мне ещё благодарствовать должны.

Я подался вперёд, опершись локтями о стол.

— Но не для сетований ваших я вас звал. Есть у меня к вам дело. Дело государево, великой важности. Для коего потребны мне мужи, не спесью московской ослеплённые, но разумеющие, как в землях заморских дела вершатся.

Братья переглянулись. В их глазах вспыхнула робкая, недоверчивая надежда. Дело? Государь даёт им поручение? Значит, опала снята? Значит, есть шанс вернуть себе власть?

— Внимаем слову твоему, государь! — с жаром выпалил Михаил, вновь делая движение, чтобы пасть на колени, но я остановил его жёстким жестом.

— Стойте и слушайте, — мой голос стал деловым, лишённым всяких эмоций. — Ведомо вам, что замыслил я устроение великое в государстве. Земли переписать, подати по-новому исчислить, войско новое строю. Но на всё сиё потребна казна несметная. А казна наша, хоть и велика, да не бездонна. Нужны мне люди, что мыслят инако, не как наши пузатые дьяки, кои лишь на то и горазды, чтоб смердов дочиста обирать.

Я выдержал паузу, наблюдая за их реакцией.

— Вы, Глинские, род свой от Великого княжества Литовского ведёте. Ведомо вам, како там торговля устроена, как магнаты польские богатства свои множат. Языки их, обычаи, слабости и силы их вы знаете. Посему, дядья мои, поручаю вам дело тайное и зело важное.

— Волю