Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Я начертил углы внутри треугольника.

— А дальше, княже, вступает в дело цифирь. Та самая математика, от коей вы так шарахаетесь. Зная длину одной стороны и два прилегающих к ней угла, мы можем вычислить длины остальных двух сторон и площадь всего треугольника! И не надобно будет брести по болотам да буеракам с верёвкой, сбивая ноги в кровь. Математика сама всё измерит, сидя в сухой палате. И измерит так точно, что ни один вершок земли не утаится!

Я поднял глаза на Захарьина-Кошкина. Он смотрел на чертёж с выражением священного ужаса. Для него это было сродни колдовству, непостижимой магии. И он прекрасно понимал: против этой магии никакие взятки не помогут.

— И так, от одного треугольника к другому, шаг за шагом, мы покроем сетью всю Русь. Вычислим площади сёл, пашен, лесов. Составим карты, коих свет ещё не видывал. И горе тому боярину, чья вотчина на моей карте окажется больше, чем в его налоговой росписи. Спрос будет по всей строгости закона.

Я бросил уголь на стол и вытер руки о суконный плат.

— А чтобы измерять эти углы точно, — продолжил я, — я повелю в Пушкарском приказе отлить особые инструменты. Астролябии с диоптрами и градусными шкалами. Но не простые, а доработанные моим умыслом. На круге медном мы нанесём деления точные, а в центре укрепим алидаду с визирами. И трубку зрительную к ней приладим.

Я вспомнил о своём недавнем опыте с очисткой глицерина и создании прозрачных оконниц. Настоящего стекла, оптического, у меня ещё не было. Без линз подзорную трубу не сделать. Но мне не нужно было разглядывать кратеры на Луне. Мне нужен был простой диоптр, визирное приспособление, позволяющее точно навестись на цель. Длинная, полая трубка с перекрестием из тонкой проволоки, толщиной с волос, на одном конце и крошечным отверстием на другом. Этого будет достаточно для начала. Это обеспечит точность наведения, недостижимую для простого человеческого глаза.

— Ряд сей назовём «угломером», — постановил я. — Мастера мои выкуют их в достатке.

Я вновь повернулся к главе Поместного приказа.

— Романе Юрьевич. Твоя задача — собрать молодых, смышлёных парней. Не старых землемеров, что привыкли мзду брать, а юнцов, что хоть малость ведают цифирь. Сформируй из них межевые отряды. Я сам напишу для них «Устав межевания» и таблицы тригонометрические составлю, дабы они углы в меры переводили без запинки.

Захарьин-Кошкин, бледный и вспотевший, ничего не понявший, кроме как собрать молодых людей по всей Москве, коих я чему-то там обучу, низко поклонился.

— Как велишь, государь. Исполню всё в точности. Соберу юнцов, обучим их премудрости твоей.

— И помни, Ромка, — я смерил его холодным взглядом, — если хоть один треугольник на карте не сойдётся, если хоть одна вышка будет поставлена криво — отвечать будешь головой. Перепись земель — это основа основ Державы. А она должна быть заложена намертво.

Когда дверь за главой Поместного приказа закрылась, я тяжело опустился в кресло. Усталость, привычная и изматывающая, вновь навалилась на плечи. Я создал ещё один институт контроля, ещё один инструмент власти. Но сколько ещё предстояло сделать… Тригонометрические таблицы Брэдли, логарифмы, синусы и косинусы — всё это нужно было вытащить из памяти, перевести на доступный для шестнадцатого века язык и внедрить в умы людей, которые ещё вчера мерили расстояние «на глазок» да «косыми саженями», различающиеся от города к городу.

Впрочем, я не собирался давать им сразу полные таблицы со всеми функциями. Это было бы излишним усложнением, чреватым ошибками при переписывании и расчётах. Для моих землемеров я составлю упрощённые таблицы, так называемые таблицы хорд, известные ещё древним грекам, но в более удобном, десятичном формате. Плюс таблицы квадратов чисел — для быстрого вычисления гипотенуз по теореме Пифагора на плоских участках. Этого базиса хватит, чтобы свести погрешность измерений к приемлемому минимуму и намертво зафиксировать границы владений.

Я устало потёр виски. Мой мозг, этот перегруженный архивариус знаний, требовал передышки. Но отдыхать было некогда. Впереди ждали новые доклады, новые проблемы, новые узлы, которые нужно было разрубать.

Я посмотрел на деревянный маятник часов, мерно тикающих на стене. Механизм, собранный князем Щетининым по моим чертежам, работал безупречно, отмеряя секунды моего нового времени.

Тик. Так. Тик. Так.

Время не ждало. И я тоже не собирался ждать.

Дверь в палату скрипнула, и на пороге возник служка, подбежавший к Ивану Юрьевичу. По мере того, как он выслушивал паренька, его суровое, изрезанное шрамами лицо было непроницаемым, но я, успевший изучить своего верного дядьку вдоль и поперёк, заметил в его взгляде тень затаённой тревоги.

— Государь, — произнёс он, подойдя ко мне и слегка поклонившись, — прибыл князь Овчина. Дозволишь впустить?

— Впускай, — коротко кивнул я, выпрямляясь в кресле и прогоняя остатки усталости.

Иван Фёдорович вошёл в палату размашистым шагом человека, уверенного в своём месте под солнцем. За прошедшие недели, с тех пор как я поручил ему формирование Стременного Стяга, он заметно преобразился. Прежняя загнанность исчезла без следа; теперь это был властный, жёсткий воевода, упивающийся обретённой силой. Он отвесил положенный поклон, но в его движениях сквозила скрытая дерзость — дерзость любимого пса, уверенного, что хозяин простит ему любую вольность.

— Здравствуй, государь, — прогудел он своим мощным басом. — Всё исполняю, как велено. Полки собираем, людей обучаем. Да токмо дело у меня к тебе, государь, неотложное.

Я чуть прищурился, ожидая подвоха. Овчина редко приходил просто так, без задней мысли.

— Говори, Иване Фёдорович. Что за дело такое неотложное?

Оболенский сделал шаг ближе к столу и понизил голос, хотя в палате, кроме нас с братом и Шигоны, никого не было. Не считать же охрану и слуг за слушателей? Им доходчиво донесли, что любые, вынесенные с палат слова государя, есть смерть и для них и для их семей.

— О людях разговор, государь. Ты повелел брать в новые полки Стяга тех, кто из кабалы вызволен, сирот да обездоленных. Сие мудро, спору нет. Злы они, аки волки голодные, и служить будут верно. Да токмо… — он запнулся, подбирая слова. — Есть у меня на примете люди иного сорта. Сродственники мои дальние, племянники да племянницы, дети боярские из вотчин моих. Люди надёжные, с младых ногтей ратному делу обученные. Коли дозволишь, государь, я бы их в