Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

знатнейшие люди Руси решали, кто же поможет государю сойти с коня и спрыгнул на землю самостоятельно. Маленькая, прямая как палка фигурка семилетнего мальчика в тёмном суконном кафтане замерла на стуле. Справа от меня, застыв как каменная глыба, встал Шигона-Поджогин. Слева, почти приплясывая от нетерпения и нервного возбуждения, переминался с ноги на ногу князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский — виновник сегодняшнего сбора.

— Вот они, государь, — голос Овчины сорвался, прозвучав излишне громко, и он торопливо откашлялся. В его глазах, устремлённых на меня, читалась дикая, собачья преданность человека, получившего второй шанс на жизнь. — Первые шесть сотен. Как ты и повелел: из самых нищих, из кабальных, из тех, кто за долги дворы и вотчины свои заложил, сирот боярских да обедневших помещиков. Знатности в них ни на грош, в карманах вошь на аркане, но в сечах бывали, саблю в руках держать сызмальства обучены. Обездоленные, но злые до драки.

Я перевёл взгляд на поле. Метрах в пятидесяти от моего шатра, выстроившись в шесть разомкнутых шеренг, стояли они. Будущий костяк моего Стремянного Стяга.

Если бы сейчас сюда попал какой-нибудь заезжий франт из Европы, начитавшийся рыцарских романов крестоносец или бард, воспевающий идеальные пропорции античных героев, он бы в ужасе отшатнулся от этого зрелища. Передо мной стояло форменное, нищее убожество. Сброд. Шайка разбойников с большой дороги. Одеты они были кто во что горазд: на ком-то висел засаленный, протёртый до дыр тегиляй — стёганый кафтан, набитый пенькой так туго, что мог удержать татарскую стрелу на излёте; на ком-то красовалась ржавая, местами разорванная кольчуга, явно доставшаяся от деда; третьи же и вовсе стояли в простых сермягах и овчинных безрукавках. Никакого единообразия, никакого блеска.

Но я не был европейским менестрелем. Мой разум, хранивший память сотен жизней, память военно-полевого хирурга, отработавшего в госпиталях Первой мировой, память римского центуриона и спортивного анатома из двадцать первого века, смотрел на этих людей совершенно иными глазами. Я смотрел сквозь рваные армяки и ржавое железо. Я смотрел на их биомеханику. На их плоть, выкованную самой безжалостной кузницей этого мира — войной десятилетий на выживание.

— Пусть спешатся и пройдут пред нами, Иван Фёдорович, — бросил я негромко.

Овчина взмахнул рукой, и трубный глас сотников над полем разорвал тишину. Шесть сотен конников, как один человек, легко соскользнули с сёдел и, ведя своих низкорослых, косматых, но жилистых степных лошадёнок в поводу, двинулись мимо моего шатра.

— Господи, до чего же они уродливы, — с холодным, аналитическим восхищением подумал я, разглядывая приближающуюся толпу. — Идеально уродливы.

На земле этот грозный кавалерийский строй выглядел нелепо. Они шли вразвалочку, тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, словно медведи-шатуны или закоренелые морские волки, только что сошедшие с палубы корабля на твёрдую землю, которая казалась им чужой. Их ноги были колесом. И это не было метафорой. Выраженная варусная деформация нижних конечностей бросалась в глаза: колени изрядно разошлись в стороны, а ступни они ставили носками внутрь, косолапя.

Память ортопеда услужливо разложила эту деформацию по полочкам: этих людей, ещё младенцами сажали на широкую спину коня, а в три-четыре года уже в седло. Пока кости их бёдер и голеней были мягкими, пластичными, как горячий воск, ежедневная, многочасовая езда лепила их скелет заново. Тазобедренные суставы расширились, шейка бедра изменила угол, а берцовые кости изогнулись дугой, идеально облегая конские бока. На земле закон гравитации работал против них, делая их неуклюжими.

Они проходили мимо меня десятками. Возраст был самым разным. От совсем юных, пятнадцатилетних щенков, на чьих щеках едва пробивался первый пушок, до матёрых ветеранов лет сорока — возраста, который для рядового бойца в шестнадцатом веке считался началом глубокой старости. Но все были хмурыми в простёганных до состояния брони тегиляях, в помятых железных шапках, вооружённые тугими луками, тяжёлыми саблями и длинными копьями. От них отчётливо тянуло кислым конским потом, дёгтем, сырой шерстью и застарелой болью.

Я смотрел на них, и мой разум, хранящий память человека двадцать первого века, в очередной раз с холодным цинизмом препарировал популярные сказки моего первого, изначального мира. Ох, как любили там, в теплой и сытой цивилизации, писать байки про лихих парней, провалившихся в прошлое! Как легко и красиво эти выдуманные олимпийские чемпионы по фехтованию и элитные бойцы спецназа раскидывали клинками немытых средневековых варваров.

Какая наивная, самоубийственная чушь.

— Седлать коней! — гаркнул я так, что бояре чуть не выронили свои горластые шапки от резкого движения.

Я перевёл взгляд на идущего впереди десятника. Стоило ему единым движением взлететь в седло, как всё изменилось. Хотя его фигура в седле казалась сгорбленной, почти уродливой по меркам моего первого мира, но своими глазами, я видел совершенную, убийственную биомеханику.

Его кривые, выгнутые колесом ноги не были изъяном. Этот человек рос вокруг лошади. Угол шейки его бедра деформировался и сросся так, чтобы намертво, спазматически сжимать конские бока безо всяких стремян. Если бы сюда, в своё взрослом, сформированном под асфальт и кроссовки теле, провалился современный элитный спецназовец и попытался бы повторить то, что этот десятник делает с закрытыми глазами, — он бы просто стёр себе хрящи в пыль и заработал грыжу на первом же многодневном переходе.

А лук? Вон у того рябого воина на поясе болтается саадак. Боевой татарский лук, бьющий навылет сквозь кольчугу. Усилие натяжения — килограмм сорок, не меньше. Чтобы тянуть его, не нужна дутая мышечная масса тренажёрного зала. Нужны титанические, утолщённые с младенчества связки правого плеча и пальцев. Попробуй мой изнеженный современник из двадцать первого века резко натянуть эту рессору в галопе — он гарантированно, с мясом порвёт себе вращательную манжету плеча. Его связки просто не рассчитаны на такое.

Стоит ли говорить о фехтование. Дай лучшему олимпийскому чемпиону с его идеальной, взрывной дорожечной техникой настоящую боевую саблю весом в полтора килограмма со смещённым к острию балансом. Пусть попробует сделать свой коронный кистевой финт. Он вывихнет запястье. А этот заросший грязной бородой сын боярский, чья правая лучевая кость от многолетней рубки плотнее и толще левой в полтора раза, даже не заметит хитрого укола. Он просто ударит сверху вниз. Без изящества. Без правил. Ударит с такой первобытной, чудовищной инерцией всего тела, вкладывая в удар вес храпящего коня, что пробьёт и подставленный блок, и ключицу моего гипотетического земляка из будущего до самой грудины. Обоюдное поражение здесь — это не потерянные очки. Это гниющая рана в мире, где нет антибиотиков.

Я поежился, глубже запахиваясь