Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

ехать на кормление в богатый, хлебный Новгород Великий, а кому торчать в нищей, холодной Вятке? Кому командовать элитным Большим полком, покрывая себя славой и захватывая богатый ясырь, а кому прозябать в грязном тылу, охраняя обозы с фуражом? Кому сидеть по правую руку от Великого князя на пиру, упиваясь своим статусом, а кому довольствоваться местом у дверей?

Перерезать друг другу глотки прямо в сенях? Можно, традиция знает и такие примеры. Но если резать друг друга каждый день, корпорация рухнет изнутри, придут татары из Крыма или ляхи из-за рубежа, и всех без разбору на аркан посадят. Решать по таланту, ратной доблести и уму? Боже упаси! Ум и талант в глазах этих людей — категории эфемерные, зыбкие, субъективные. Сегодня ты гений и спаситель отечества, а завтра впал в немилость, оступился, и тебя признали дураком. Олигархам нужна была железобетонная, математически точная система, не зависящая от капризов генерального директора — Великого князя. Им требовалась нерушимая защита их вложений.

Так на Руси зародилось и пустило глубокие, ядовитые корни местничество.

Глава 15

Местничество по своей сути, — идеальный, чудовищный в своей педантичной сложности Реестр акционеров. Как он работал? Гениально в своей извращённости и безумно с точки зрения здравого смысла. Твоё положение в государстве, твоё право на командование армией и сбор налогов определялось не твоей храбростью, не твоим образованием, не твоими полководческими талантами, а лишь двумя вещами: древностью твоего рода и служебным положением твоих предков по отношению к предкам других родов. Это была настоящая биржа, где котировались не деньги, а «отечество».

Разрядные книги, где приказные дьяки скрупулёзно фиксировали, кто, где и с кем служил, стали для них Священным Писанием. Если сто лет назад, при Иване Третьем, мой прадед на государевом пиру сидел выше твоего прадеда, то и сегодня я буду сидеть выше тебя. И если государь, ослеплённый твоими ратными талантами, решит поставить тебя, худородного, командовать правым крылом войска, а меня, знатного, но бездарного — левым, в подчинение тебе, я подниму дикий вой. Я заявлю в полный голос: «Мне невместно! Мой род древнее! Моя честь страждет!»

И я не просто буду вопить. Я брошу саблю в грязь, сорву поход, подставлю под татарские стрелы тысячи безвинных людей, пойду под плети, в опалу, в земляную тюрьму, но не подчинюсь тебе. Ибо если я стерплю, если я хоть раз соглашусь быть ниже тебя по службе — акции моего рода на этой незримой бирже рухнут безвозвратно. Мои сыновья, внуки и правнуки навсегда потеряют свои позиции в этом реестре. Они лишатся богатых кормлений, лишатся мест в Думе, станут людьми второго сорта. Я предам свой родовой капитал.

Местничество было идеальной, непробиваемой бронёй олигархии от государя, а потом и царя. Царь не мог назначать любимчиков. Он не мог продвигать талантливых простолюдинов. Он был скован этим разрядным реестром по рукам и ногам, опутан невидимыми, но прочными, как сталь, цепями традиций. В рамках этой системы он был не полноправным владыкой, не самодержцем, а лишь председателем правления, вынужденным бесконечно лавировать, договариваться и считаться с держателями контрольных пакетов.

Я скрипнул зубами, вспоминая недавнюю сцену в Средней палате, когда собирал свой новый кабинет. Вот отчего у них так побелели лица. Вот отчего их прошиб холодный, липкий пот, когда я, словно не разумея вековых устоев, посадил безродных подьячих Висковатого и Выродкова за один стол с древними князьями.

Мои слова, брошенные им тогда: «Отныне знатен не тот, чей род писан в книгах, а тот, кто мне и Державе более потребен», — это был не просто детский каприз или вспышка гнева. Это было объявление полномасштабного, жестокого дефолта.

Я посмотрел в их расширенные от ужаса глаза и сказал им всё прямо, без единого полуслова: «Господа бояре. Ваш реестр акционеров сожжён. Разрядные книги можете пустить на растопку печей. Ваши привилегированные акции отныне не стоят и ломаного гроша. Вы больше не совладельцы Державы. С этой минуты ЗАО „Москва“ переходит в стопроцентную, неделимую собственность одного человека — меня. Я провожу полную, безоговорочную национализацию власти. А вы все — от знатнейшего Гедиминовича до последнего приказного крючкотвора — отныне лишь мои наёмные управляющие. Топ-менеджеры. Я буду платить вам должности не за кровь ваших предков, а за ваш КПД. За вашу полезность. И уволить, сослать или снести голову на плахе могу любому, просто щёлкнув пальцами».

Это был классический, безжалостный рейдерский захват собственной страны. Жестокий, бескровный пока что, но ломающий хребет всей старой феодальной системе. Я одним махом отобрал у них самое дорогое — их «отечество», их родовой капитал, копившийся веками. Неудивительно, что они лежали на коврах, не смея дышать. Инфразвук в соборе лишь сломал их животную волю, подготовил благодатную почву паники, но именно в палате я отнял у них саму суть их политического существования.

И я знал, знал с кристальной ясностью: они этого не простят. Никогда. Ни одно поколение элиты не отдаёт свою власть и свои деньги без крови. Как только пройдёт первобытный шок от моих «чудес», как только они переведут дух, поймут, что мертвецы из гробниц не приходят карать их каждую ночь, они начнут искать пути, как вернуть свои акции. Они начнут саботировать мои указы на местах, плести паутину интриг, сговариваться с Литвой и Крымом, травить ядами тех, кто мне верен. Они попытаются убить меня. Не как человека — кому нужен семилетний пацан? — а как узурпатора их корпоративных, исконных прав.

Чтобы удержать эту власть, чтобы не дать им опомниться, перегруппироваться и разорвать меня на части, мне нужен был инструмент, не зависящий от их реестра. Мне нужна была сила, которая не владеет акциями в их дурацком обществе, которая презирает их местничество, а просто получает от меня зарплату в виде еды, лучшего железа и права убивать по моему приказу.

Я вновь окинул взглядом проезжавших мимо воинов формирующегося Стяга. Грязные, увечные, оборванные, но источающие такую яростную, звериную мощь, что воздух вокруг них казался плотным.

Господь, мироздание, энергетическое поле планеты, или та непостижимая жуткая сущность из пустоты, — не суть важно, кто бы то ни был, в этом варианте истории он решил сделать всё иначе.

Они не забросили меня сюда бесправным пришельцем в чужом, закостенелом взрослом теле. Они поместили мой безграничный разум в оболочку семилетнего ребёнка. И самое главное — они дали мне абсолютный, непререкаемый социальный статус. Власть, перед которой даже эти совершенные машины для убийства, едущие