Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Этот мир не интересуют твои навыки рукопашного боя, если за тобой не стоит «отечество» — непререкаемое право крови. В мире, где всё решает грубая, впитанная с молоком матери сила и родовая принадлежность, никто не вызвал бы меня на благородный поединок. Меня бы просто стянули с коня арканом, избили плетьми до кровавого месива, забрали бы всё имущество и надели бы на шею кожаный ошейник кабального раба.

Кем бы я стал? Придворным лекарем? Скоморохом, мешающим порох? Полезным, местами пугающим, чудаковатым механизмом, который умеет делать странные вещи, но остаётся вещью. Холопом. Которого любой пьяный свободный человек мог бы запороть кнутом ради забавы, и никто бы слова не сказал, лишь выплати виру за порчу чужого имущества. Ты не можешь переиграть систему, если твой скелет и твоё имя не были выкованы в её горниле.

Современные историки там, в неслучившемся для меня грядущем, обожали писать толстые, пыльные монографии о «формировании централизованного русского государства». Нагоняли туману, жонглировали красивыми, возвышенными теориями о собирании земель, о духовном единстве, о божественном предназначении короны.

Но стоило лишь поглядеть на всё это жадным, бесстыдным и холодным взглядом боярина или церковника-ростовщика, как весь сей пышный византийский фасад рушился, рассыпался прахом, обнажая голый, до предела расчётливый и циничный костяк.

Русь нынешняя — это вовсе не держава в том смысле, который вкладывали в это слово философы грядущих веков. Это гигантское, спаянное кровью, железом и безмерной человеческой жадностью акционерное общество. Великое ЗАО «Москва». А я в нём, по странной, пугающей прихоти мироздания — мажоритарный владелец, генеральный директор, чьё кресло в совете директоров прямо сейчас отчаянно, с утробным рычанием пытаются распилить на дрова.

Как всё сие начиналось? Достаточно вспомнить пращуров. Данилу Александровича, Ивана Калиту. Сидели они в своём крохотном, нищем, зажатом со всех сторон уделе. Кругом — хищные, скалящие зубы соседи, а сверху давит тяжкая, не знающая пощады длань Орды. Денег — полновесных серебряных ефимков, звонких новенок или хотя бы гривен — в казне отродясь в достатке не водилось. Чеканить монету в нужном для большой политической игры объёме было попросту не из чего. Своих серебряных рудников на Руси нет, и до освоения Урала ещё века, всё серебро привозное, немецкое да арабское, добываемое через пень-колоду меновой торговлей. А войско нужно. Стены дубовые, а после и белокаменные, рубить нужно. Хану в далёкий Сарай выход везти нужно, дабы он, разъярившись, других князей на твою вотчину не натравил.

Что мог дать Калита верным людям, чтобы те пошли за него рубить головы упрямым тверичам и гордым рязанцам? Идею единой Руси? Смешно. Аж скулы сводит от этой лубочной наивности. За идею в четырнадцатом, да и в нынешнем шестнадцатом веке не мрут, за неё даже с тёплой печи не слезут.

Он дал им акции. Доли в своём рискованном предприятии.

Единственным истинным, осязаемым богатством в этом холодном, рискованном для земледелия крае была земля. И главное — прикреплённый к ней двуногий тяглый скот, смерды, способные рожать добавочный продукт: рожь, овёс, воск, мёд, пушнину. Калита и его потомки, будучи первыми, самыми хищными и прагматичными собирателями, начали раздавать власть на местах в обмен на верные сабли и копья.

Так родилась великая и ужасная система кормлений.

Суть её проста, прозрачна и цинична, как удар кистенём из-за угла. Условный князь или видный боярин вкладывает в развивающуюся корпорацию «Москва» свой капитал: приводит собственную малую дружину, рискует головой в жестокой сече, помогает огнём и мечом присоединить новый кусок земли, подавляет бунты. Взамен Великий князь, как главный акционер, жалует ему уезд. Вологду, Белоозеро, Муром, Кострому. Боярин едет туда наместником. Жалованья из великокняжеской казны он не получает, ибо казна та сама пуста, словно дырявое решето. Боярин едет туда «кормиться». Это не метафора, это суровый юридический термин.

Он вершит там суд. А суд на Руси — дело зело прибыльное. Вира за убийство, пошлина за клеймение лошадей, мыт за проезд купеческого обоза через мост, пятно за продажу коровы на торгу, дары «на въезд» от местных старост — всё это полноводной рекой течёт в его бездонные, обшитые бархатом карманы. Часть, строго оговорённую жалованной грамотой, он шлёт в Москву, в общак корпорации, поддерживая её жизнеспособность. Остальное — его законные дивиденды. Законные! Это не коррупция, не воровство в чистом виде, как вопят идеалисты из будущих веков. Это узаконенный процент акционера от прибыли предприятия на вверенном ему участке. В этом жестоком, натуральном мире нет чиновников на жалованье. Есть соправители. Есть пайщики.

И чем дальше пухла Москва, чем агрессивнее она поглощала соседей, тем сложнее, запутаннее и опаснее становился состав этого закрытого акционерного клуба. В Боярской думе, этом высшем Совете Директоров, сошлись, сцепившись намертво, две люто ненавидящие друг друга стаи волков.

Первые — старомосковское нетитулованное боярство. Захарьины-Кошкины, Морозовы, Бутурлины, Салтыковы, Шереметевы. Они не князья. У них нет в предках ни Владимира, ни литовского владыки Гедимина. Но они — отцы-основатели. Они пришли к московским князьям ещё тогда, когда Москва была грязной, заштатной деревенькой на окраине Владимирского княжества. Они вложили в эту фирму свой пот, свою кровь и свою беспрекословную преданность. Их прадеды ложились костьми на Куликовом поле, защищая ставку Дмитрия Донского. Их акции — это «sweat equity», доля, заработанная потом и верностью долгих поколений. Они мнят себя плотью от плоти этого государства.

Вторые — титулованная знать. Те самые князья Шуйские, Бельские, Мстиславские, Оболенские, Воротынские, Трубецкие. Прямые потомки первых варягов и Гедимина. Бывшие суверенные государи. Когда неумолимый московский каток накатывался на их независимые удельные княжества — Суздаль, Тверь, Чернигов, Северские земли — у них оставался скудный выбор: потерять голову на плахе и сгинуть в небытии, либо сдать свою независимость. Они выбрали второе. Они принесли Москве свои земли, свои дружины, свои древние, звенящие гордостью имена в обмен на слияние и поглощение. Они вошли в корпорацию, выторговав себе взамен «привилегированные акции». Да, они утратили право называться великими князьями, лишились права чеканить собственную монету и вести внешнюю политику, но сохранили колоссальное влияние, огромные вотчины с десятками тысяч смердов и наследственное право заседать в Совете Директоров.

И вот тут, когда в одной душной, обшитой парчой палате оказались десятки амбициозных людей, каждый из которых мнил себя вторым после Бога, возник закономерный вопрос: как делить дивиденды? Кому