Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

было чудовищно гипертрофировано. Правое предплечье было толщиной с полено, зримо в полтора раза массивнее левого. Жилы на нём вздувались толстыми канатами, перекатываясь под задубленной, загорелой кожей.

Удар на скаку рубящим клинком — это наука. Если ударить неправильно, не оттянув кисть, то инерция мчащегося коня, помноженная на сопротивление цели, просто вывернет запястье из сустава или вырвет руку из плеча. Они били не от плеча — отвал плеча нарушил бы баланс в седле и открыл бы подмышку для вражеского укола. Удар шёл от локтя, с жесточайшей, молниеносной доводкой мощнейшей кисти в самый момент контакта, так называемым «оттягом» на себя.

Один из ветеранов поравнялся с глиняной корчагой. Его рука, сжимающая рукоять сабли, упала вниз с поразительной скоростью и тяжестью. Короткий, злой свист стали, сухой хряск — и толстенный глиняный горшок, набитый песком, рассыпался надвое, срезка была чистой, как бритвой. Всадник даже не качнулся в седле, клинок пролетел по идеальной дуге и вернулся в стойку у правого плеча, готовый к новой защите или атаке.

Его локтевой сустав и связки кисти были выкованы для одного движения. Кисть-клещи. За свою жизнь эти руки не держали ничего, кроме сабли, лука и повода. Их фаланги не разогнулись бы, чтобы сыграть на лютне, но они могли перерубить пополам баранью тушу одним махом.

Следом за ветераном мчался тот самый юнец. Он поравнялся с дубовым болваном, обмотанным войлоком. Мальчишка нанёс удар. Яркий, щедрый, изо всех юношеских сил, с небольшим замахом от плеча. Раздался громкий треск. Сабля глубоко вгрызлась в мокрый войлок и дерево, но юнец не довернул кисть для реза, не сделал «оттяг». Клинок увяз в дереве. Инерция несущегося коня мгновенно передалась на застрявшее оружие, рванув руку юноши назад с чудовищной силой.

Любой другой человек, не сидевший в седле с пелёнок, перелетел бы через конский круп и сломал шею, или лишился бы руки. Но тело юнца сработало автоматически. Его гипертрофированные приводящие мышцы бёдер намертво стиснули бока коня, превратив таз в стальной якорь. Спина болезненно изогнулась, компенсируя рывок, а левая рука с силой натянула поводья, чуть осаживая коня. Со злобным криком, вырвавшимся сквозь стиснутые до скрипа зубы, он выкорчевал клинок из болвана, оставляя в нём глубокую зарубку, и удержался в седле.

Он развернул коня, отъезжая в строй, и я видел, как он трясёт онемевшей от отдачи правой рукой, морщась от боли в связках. Но он не выронил оружия. Его тело только начало свой долгий, мучительный путь трансформации под инструмент войны. Через десять лет его позвоночник скривится так же, как у того ветерана, правое предплечье раздуется, а шея врастёт в плечи. Он станет таким же уродом. Таким же идеальным механизмом для убийства.

Джигитовка продолжалась. Сотни меняли аллюр, спешивались на полном ходу, перепрыгивая через спину скачущего коня, чтобы на мгновение коснуться земли и взлететь обратно в седло — приём, спасающий жизнь, когда нужно уклониться от копья. Они поднимали с земли брошенные шапки, свисая сбоку коня так, что казалось, они нарушают все законы физики; но я знал, что они держатся одной лишь изогнутой шпорой за луку седла и могучим хватом искривленной, колесообразной ноги, прочно охватывающей конскую спину.

Я сидел неподвижно, не по-детски подперев подбородок кулаком. Ветер трепал полы моего кафтана.

— Ну как, государь? Доволен ли? — Овчина, запыхавшийся от командного крика, склонился ко мне. В его голосе звучала отчаянная гордость торговца, который привёз на ярмарку лучший товар со всей ойкумены и теперь ждёт заслуженной похвалы. Он рисковал всем, выскребая эти остатки воинского сословия из долговых ям, кабальных записей и разорённых вотчин.

Я не удостоил его взглядом, продолжая смотреть, как всадники выстраиваются обратно в шесть ровных, тяжело дышащих шеренги перед моим шатром. От них, и от их мокрых в пене коней, валил густой, пряный пар. В воздухе тяжело пахло конским потом, немытым человеческим телом, кислой овчиной и смазкой для сабель. Это был запах войны. Настоящей, грязной бойни, а не дворцовых парадов, где царили ароматы ладана и мускуса, за которыми так полюбят прятаться от реальности мои сменщики.

— Красивые рыцари… — мысленно усмехнулся я, вспоминая картины европейских турниров, какие мне доводилось видеть в прошлых жизнях. Блестящие латы, прямые, как статуи, спины, благородная осанка, сияющие улыбки, изящно отставленная левая нога. Они прекрасны для придворных дам и трубадуров. Они созданы, чтобы блистать на гобеленах.

А передо мной стояла свора гоблинов. Ссутуленные, кривоногие, разнорукие и кособокие люди-кентавры со стёртыми до хрящей суставами, с лицами, на которых не осталось места для светских улыбок, а читалась лишь угрюмая решимость выжить и убить того, на кого укажет их повелитель. Их уродство не было болезнью, оно было сертификатом высшего качества. Каждая грыжа, каждый костяной нарост на пальцах, каждый перекошенный позвонок кричал о тысячах часов тренировок, проведённых не в светлых залах, а в седле, под палящим солнцем и ледяным дождём. Их тела были деформированы под единственный инструмент — саблю и лук, и под единственную среду обитания — спину боевого коня.

Они были идеальны. Впрочем, настоящие, не портретные, рыцари, были ничуть не красивее тех людей, что стояли передо мной. Такие же профессиональные убийцы себе подобных.

— Позови ко мне вон того, с разрубленной щекой, и мальчонку, что саблю в чучеле завязил, — приказал я, указав коротким жестом бледной кисти.

Овчина мигом метнулся к строю. Через минуту двое всадников спешились и, тяжело, смешно переваливаясь на своих кривых ногах, подошли к шатру. Они рухнули на колени в растоптанную и перепаханную копытами землю, сдёрнув рваные шапки.

— Поднимите головы, — ровно произнёс я.

Ветеран взглянул на меня исподлобья. Правая сторона его лица была пересечена старым, багровым шрамом от виска до подбородка. В глазах его, окружённых густой сетью глубоких, задубленных степным ветром морщин, не было животного страха, какой я видел в глазах бояр в Архангельском соборе. В них стыла усталая, мрачная обречённость человека, который чуть не влез в кабалу, а теперь чудесным образом избавлен даже от её тени и готов платить за это кровью.

Юнец смотрел иначе. В его глазах полыхал фанатичный огонь. Для него я был не просто государем, я был тем самым божественным чудом, снявшим с него рабский ошейник, о чём гудела вся Русь.

— Как звать тебя, воин? — спросил я старшего. Лицо его, при ближнем рассмотрении, оказалось жёстким, с упрямым подбородком.

— Ивашко, государь. Иван Отрепьев, из-под Галича, — глухо, как из бочки, прохрипел он.