Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Окинув эту людскую массу цепким взглядом, я прикинул: здесь собралось тысячи две москвичей, никак не меньше.

Две тысячи здоровых мужиков — колоссальная орава для одной стройки. Такое скопление людской силы обычно требовалось разве что для возведения крепостных стен или закладки исполинских соборов, но для моих нужд этого было в самый раз. К тому же, здесь гнули спины лишь те, кого наняли за полновесную серебряную монету, кто пришёл доброй волей, польстившись на сытный куш. До Купальских праздников оставалось немало времени, а значит, смердов — свободных пахарей — нельзя было отрывать от их земельных наделов без риска погубить будущий урожай и пустить по миру целые деревни.

Сие правило касалось и монастырских крестьян: у каждого своё поле, свой срок посевной, что ждёт ухода. Мои ближние бояре наперебой предлагали решить вопрос по старинке — объявить государево тягло, согнать людишек силой, с плетями да окриками, как было заведено от века. Но я поступил иначе. Я повелел объявить тягло оплачиваемое. Деньги за каждый отработанный день плюс сытная, горячая еда от пуза. Те же артели, что уже сидели на казённых подрядах — возводили Китай-городскую стену или чинили мосты, — я просто перебросил, в том числе и на эту стройку сменив им объект, но оставив прежнего нанимателя.

Привычное, бесплатное тягло являлось тяжким ярмом, ломавшим хребет простому люду поверх всех податей и оброков. От него не отвертеться, не откупиться, не сбежать без риска угодить под батоги или в земляную тюрьму. Приказали рыть — бери лопату и рой от рассвета до тёмной ночи, покуда жилы не лопнут, не смея роптать. А тем временем собственная твоя нива зарастает бурьяном, скотина ревёт не кормлена, и зима обещает быть голодной. Я же твёрдо порешил выжигать сию практику, которая приведёт к узаконению рабства всего крестьянства. Пусть Русь не забывает, что труд имеет цену, что нельзя вечно выезжать на горбу народа, плодя лишь страх да скрытую ненависть, коя рано или поздно рванёт кровавым бунтом. Работник, которому платят честную деньгу, машет заступом втрое быстрее запуганного крепостного.

Я подошёл к толпе, что уже замерла, сгрудившись и не смея приблизиться без дозволения. Лица поворачивались ко мне, как подсолнухи к солнцу. Я читал эти лица, словно раскрытые книги: потные, перепачканные бурой пылью, сожжённые безжалостным солнцем, с сеткой глубоких морщин у прищуренных глаз. Видел их руки — узловатые, покрытые ссадинами, с чёрными от въевшейся грязи обломанными ногтями. Видел рубахи — рваные, пропитанные едким потом, прилипшие к телам.

Но сквозь всю эту грязь, нищету и рвань светилось нечто иное. Их взгляды не были потухшими или затравленными. В них теплилось тихое, спокойное удовлетворение человека, который точно знает: его труд нужен, плата будет щедрой, а вечером его ждёт миска наваристой каши с мясом, а не удар кнута.

Едва я остановился, по толпе прокатилась дрожь. Один за другим они опускались на колени. Сперва ближние ряды, за ними дальние, и вот уже всё это людское море согнулось пополам, вжимая лбы в строительный мусор, замерев в благоговейном трепете перед чудом исцелившим мир. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поднять руку в крестном знамении, благословить их широким жестом и велеть подниматься.

— Трудящийся человек равен молящемуся! — мой голос разнёсся над котлованами, поддержанный тишиной. — Тот, кто честным потом кропит землю, не должен стоять на коленях перед другим человеком. Возвысьтесь и вернитесь к делам своим!

Слова мои прозвучали дико для их ушей. Я видел на их лицах то самое растерянное, туповатое непонимание, что возникает у народа, когда правитель глаголет истины, до коих общество ещё не дозрело веков эдак на пять. Впрочем, противиться моей воле никто не рискнул. Неуклюже, отряхивая порты, мужики начали подниматься, нехотя разбредаясь к своим траншеям и лесам.

Остались лишь те, у кого деловитой суеты ещё не наметилось, — те, кто только подошёл и ждал распреда. В основном то были каменщики, снятые с Китай-городской стены. Загорелые, жилистые парни с изъеденными известью ладонями, чьи предплечья походили на переплетённые стальные канаты. Им предстояло заливать фундамент. Хоть это и не совсем привычная для них каменная кладка, но с тяжёлым, вязким раствором эти ребята управляться умели мастерски.

Чуть в стороне от них, не смешиваясь с простыми работягами, переминалась с ноги на ногу знакомая мне когорта. Мастера, отборные подьячие, дворцовые чины и кузнецы, что последнюю неделю не спали ночами, воплощая в железе и дереве мои диковинные механизмы.

Пораскинув умом, взвесив все наши скудные ресурсы и жесточайший дефицит времени, я принял решение. Деревянное зодчество — сие, бесспорно, лепота. Тепло, дышит, радует глаз резьбою. Пару дворцов я, пожалуй, сохраню для потомков, пущай водят туда послов да дивятся искусству предков. Но строить новую Державу из брёвен — затея гиблая. Дерево имеет скверное свойство гореть. А Москва полыхала с пугающей регулярностью, выгорая целыми концами, обращая в сизый пепел годы трудов и накопленного добра.

Камень — материал вечный, не спорю. Но дорог, собака, до безобразия, да и требует времени, коего у меня нет. Каменное строительство тянется годами: добыть, обтесать, привезти, выложить ряд за рядом, дождаться, пока раствор схватится…

Выход оставался один — землебитные здания. Саманные блоки на мощном фундаменте, с высоким каменным цоколем, что убережёт глиняные стены от сырости и снежных сугробов.

Технология сия стара как сам мир, известна от азиатских степей до европейского юга. Суть её примитивна до гениальности: глина, песок, вода и связующее. Замесил до нужной вязкости, набил в деревянную опалубку или отштамповал в кирпичи, высушил на ветру — и получаешь монолит. Тёплый, дешёвый, не горящий в огне, возводимый с немыслимой скоростью. Глины и песка под ногами — бери не хочу.

При должной сноровке и обилии рабочих рук саманные стены можно выгнать под крышу за месяц-другой. Это не требовало армий квалифицированных каменщиков: покажи мужику, как держать трамбовку, с какой силой бить — и он готов к труду.

Разумеется, имелись в этом деле свои коварные подводные камни. Соотношение глины и песка, количество воды — малейший перекос, и стена пойдёт глубокими трещинами или осыплется трухой. Времени на долгие пробы и ошибки у меня не предвиделось. Поэтому процесс возведения стен я систематизировал с безжалостной жестокостью фабричного конвейера.

Перво-наперво я установил единую толщину стен — шесть десятков сантиметров. Достаточно, чтобы держать тепло в лютые морозы и нести вес кровли, но без бессмысленного перерасхода материала.

А масштабы поражали даже моё, привыкшее уже к