Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Я подошёл, взял его за локоть — моя тонкая, детская кисть едва обхватила его каменное, бугрящееся узлами мышц и старыми белёсыми шрамами предплечье. Мягко, но непреклонно я повёл ошарашенного артельного вглубь цеха, к массивному столу.

Стол этот, сколоченный из неоструганных дубовых плах, был весь испещрён зарубками, царапинами и тёмными пятнами масла. Добротный, тяжёлый, он явно пережил не одно десятилетие грубого обращения в каком-то приказе, прежде чем оказаться здесь.

Едва мы подошли, как двое моих подьячих, пыхтя от усердия, уже разворачивали на столе большие, в полметра шириной, склеенные листы пергамента. Они суетливо придавливали скручивающиеся края гладкими речными голышами, стараясь не помять драгоценные чертежи. На этих бумагах был начертан генеральный план Школьной Слободы: прямые линии улиц, квадраты фундаментов, схемы перекрытий.

Степан тяжело опёрся мозолистыми кулаками о край стола и уставился на чертежи. Его губы беззвучно зашевелились. Он силился постичь эти абстрактные линии, перевести их в уме в кубометры земли и ряды кирпичей. Масштаб задуманного, выложенный перед ним на бумаге, явно подавлял.

Остальные мастера, повинуясь моему разрешающему жесту, плотным кольцом обступили стол. Они нависали над пергаментом, словно стая голодных коршунов над добычей, вытягивали шеи, щурились, вполголоса, боясь нарушить тишину, переговаривались, тыча заскорузлыми пальцами в узлы и соединения. Для большинства из них подробный, масштабированный чертёж был вещью невиданной. На Руси строили по «образцу и подобию», опираясь на опыт дедов и глазомер. Перенести трёхмерное здание на плоскость бумаги в строгих пропорциях — сие казалось им сродни колдовству. Но привыкать придётся. Отныне и впредь никаких строек «на глазок».

Впрочем, для кораблестроения одних лишь чертежей будет мало, тут дело куда хитрее. Там, где речь пойдёт о гнутых шпангоутах и сложной кривизне обводов, без объёмных моделей, живых «лекал» в натуральную величину, а в идеале — и копировального станка, никак не обойтись. Придётся брать лучшее от всех и создавать своё, русское. За основу возьмём французскую школу, с её математической точностью и теоретической базой, и английскую, с её упором на практичность и грубоватую, но надёжную прочность конструкции. Забавно, что ни той, ни другой школы как таковых ещё и в помине нет. Они лишь зарождаются в умах одиночек, чтобы расцвести десятилетия спустя.

Ирония судьбы в том, что англичанам, чьи посудины пока что мало чем отличаются от рыбацких лодок-переростков, помогут их будущие заклятые враги. Нынешнему инфанту Филиппу Испанскому сейчас всего-то девять лет от роду. Пройдёт время, он станет королём, женится вторым браком на Марии Тюдор и, пытаясь намертво привязать туманный Альбион к своей расползающейся империи, привезёт на острова лучших кастильских и баскских корабелов. Именно они, на испанское золото и на испанских же технологиях, заложат фундамент будущего британского владычества на морях.

Филипп-то надеялся, что обновлённый английский флот поможет ему прижать к ногтю наглых голландских еретиков-торгашей, что посмели бунтовать против его короны. Но, как говорится, не фортунило, не прокатило. Расчёт был верный, да только он не учёл звериного упорства и дьявольской предприимчивости самих голландцев. Эти хитрецы, вместо того чтобы гоняться за дорогим «качеством», сделают ставку на дешёвое «количество». Уже к концу этого столетия они додумаются приладить к своим вездесущим ветряным мельницам пилорамы и просто завалят весь европейский рынок стандартными, как наши кирпичи, но удивительно мореходными и дешёвыми судами, вытесняя всех конкурентов. Вот их рецепт. И нам стоит взять его на заметку.

Пока мастера впитывали геометрию будущего, я мысленно оставил тему завоевания господства на море путём потокового строительства типовых кораблей и вернулся к извести.

Казалось бы, плевое дело — навалить камня, запалить костёр да выжечь известняк. Но меня категорически не устраивал здешний, дедовский метод. Жгли камень в открытых ямах, устилая округу едким, ядовитым дымом. Сера из угля впитывалась в извёстку, отчего раствор потом выходил рыхлым и трескался на морозе. Для коровника, может, и сгодится, но для зданий, коим стоять века — ни в коем разе.

Требовалось решение изящное и беспощадно эффективное. Раз уж мы завели на реке колесо-труженик, то и печи надобно ставить по уму. Так, чтобы известь выходила чистейшая, как первый снег, бросовое тепло шло в дело, а серу, что убивает природу, мы бы аккуратно изымали в отдельный котёл — для порохового зелья и не только.

Посему я приказал сложить две капитальные напольные печи. Не башни в три этажа, а глубокие, хитроумные колодцы. Две артели вырыли круглые ямы в полторы сажени глубиной. Стенки укрепили бутом на вязкой глине. На дне выложили каменные своды с колосниками, под коими устроили просторные топочные камеры. Загрузка шла слоями: отборный древесный уголь, колотый известняк, снова уголь. Сверху яму накрывали каменными плитами и наглухо замазывали толстым слоем глины, оставляя в центре лишь узкий глиняный дымоход.

Поджигали снизу. Горение шло медленно, скупо, без губительного переизбытка воздуха, дабы камень не пережечь в стекло. Трое суток внутри ямы бушевал ад в тысячу градусов. Затем двое суток печь медленно остывала. Цикл — пять дней. Потому печей и две: одна пышет жаром, вторую вычищают и грузят заново. Непрерывный, безостановочный поток.

Но главная хитрость крылась не в огне, а в дыме.

Между печами на скорую руку сколотили просторный, длинный сарай. Стены пробили мхом, а внутри сколотили трёхъярусные стеллажи. На них рядами покоились сырые земляные блоки, только что вышедшие из-под пресса. Сухое, спёртое тепло вытягивало из них влагу за трое суток, наделяя их каменной звонкостью. И тепло это бралось не из воздуха.

От дымохода печи отходила толстая глиняная труба-змеевик. Поднявшись для тяги, она круто загибалась вниз, ныряла под дощатый пол сушильного сарая и вилась там замысловатыми петлями в глиняном коробе. Раскалённый дым, проходя сквозь этот подземный лабиринт, отдавал жар доскам, согревая кирпичи, а сам при этом остывал. И сера, коей был полон этот дым, густым жёлтым налётом оседала на внутренних стенках змеевика. Позже, когда стройка окончится, мы расколотим эти трубы и соскребём чистейшую самородную серу.

Но на этом путь дыма не кончался. То, что не осело в трубе, надлежало выловить в каскаде бочек-скрубберов.

Первая дубовая бочка была залита простой речной водой. Здесь дым, подгоняемый воздушными мехами, отплёвывал самую тяжёлую дрянь: сажу, пепел и крупную взвесь. Вода махом чернела, превращаясь в густую, едкую жижу. Раз в смену её сливали в отстойник. Полученный зольный ил, пропитанный углеродом, шёл в компостные ямы — отличное, термоядерное удобрение для скудных московских