Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Назвать сие творение русских каретных дел мастеров изящным экипажем не повернулся бы язык даже у самого отпетого льстеца. Это была тяжёлая, массивная телега на толстых, окованных широкими железными шинами колёсах. Никаких рессор, разумеется, не предусматривалось — кузов глухо и жёстко крепился прямо к осям. От палящего солнца и дождя пассажиров укрывал полукруглый суконный шатёр, натянутый на дубовые дуги, а внутри, чтобы хоть как-то сберечь кости на ухабах, в три слоя были навалены медвежьи и волчьи шкуры, поверх которых бросили шёлковые подушки.

Вокруг колымаги, радостно повизгивая и путаясь в полах своего длинного, расшитого петухами летника, скакал Юрий. Мальчишка был в полнейшем восторге. Вылазка за пределы душного терема была для него событием поистине грандиозным, сопоставимым разве что с праздником. Он пытался дотянуться до края высокого борта, но ручонки соскальзывали, и он смешно плюхался обратно на пыльную брусчатку.

Аграфена, пыхтя и причитая, суетилась рядом, пытаясь ухватить непоседу за пояс.

— Да стой же ты, княжич светлый! Куды лезешь, расшибёшься ведь! Обожди, сейчас холопы скамеечку принесут, подсадят! — кудахтала она, бросая оценивающие взгляды на стражников.

Я спустился по ступеням крыльца. Двор мгновенно затих. Служилые Государевого полка выправили спины, Кубенский стянул шапку и низко поклонился, а челядь, тащившая деревянную приступку для колымаги, замерла на месте, словно вкопанная.

Не обращая ни на кого внимания, я подошёл прямиком к брату. Юрка, завидев меня, тут же бросил свои попытки штурмовать повозку и замер, вытянув ручки по швам, как его учили. Глаза его преданно заблестели.

— Ну что, воевода, — произнёс я, позволив себе лёгкую, искреннюю улыбку. — Готов ли ты Русь обозревать?

— Готов, государь-брате! — звонко, старательно выговаривая слова, отрапортовал он. — Дозволь в повозку сести!

— Скамейку неси, пёс! — рявкнул Кубенский на застывшего холопа, но я поднял руку, останавливая суету.

— Оставь, Иван Иванович, — бросил я князю. — Княжичу не след по чужим спинам да скамейкам карабкаться.

Я шагнул вплотную к брату. Сосредоточился, собирая в руках остатки той внутренней силы, что не растратил на ночное взращивание костей. Тело отозвалось привычной, контролируемой тяжестью. Я просунул руки под мышки пятилетнего мальчугана.

Юрка был крепышом, откормленным на кашах и сливках, но для меня сейчас он показался не тяжелее снопа соломы. С коротким, резким выдохом я рванул его вверх. Мальчишка взмыл в воздух, радостно ойкнув, и я, перенеся его над высоким бортом колымаги, аккуратно усадил прямо в центр вороха подушек.

Двор ахнул единым, сдавленным выдохом. Кубенский выпучил глаза так, что они едва не вывалились на его окладистую бороду. Семилетний, субтильный на вид отрок только что с лёгкостью взрослого, крепкого мужика подкинул в воздух пудового ребёнка. В их глазах это было очередным, неоспоримым доказательством моей нездешней, пугающей природы.

Я же лишь отряхнул ладони друг о друга, чувствуя, как мелко подрагивают перенапряжённые мышцы предплечий. Фокус удался, репутация непостижимого существа получила очередную подпитку, а брат сидел на подушках, сияя от счастья.

— Сиди смирно, брате, — сказал я, заглядывая под суконный навес. — За борта не хватайся, пальцы отобьёт. Держись крепче за шкуры, трясти на тракте будет нещадно, всю душу вытрясет.

— Слушаю, государь-брате! — он серьёзно кивнул, вцепившись обеими ручонками в густой бурый мех, словно готовился к битве.

Я отвернулся от колымаги и направился к своему коню. Появившейся не весть откуда Шигона, уже держал стремя.

— По коням! — скомандовал я, легко взлетая в седло. — Время не ждёт. На Даниловское!

Кубенский, столь же легко взлетел на своего аргамака. Бойцы сомкнули строй. Копыта ударили по камню, и наш небольшой отряд двинулся к воротам, увозя меня от философских раздумий в мир, где всё решали камень, железо и пот. И где не было места ничему, кроме безжалостного движения вперёд.

Мы миновали Боровицкие ворота. Тень от массивной проездной башни на миг укрыла нас спасительной прохладой. Копыта гулко застучали по бревенчатому настилу спуска, ведущего к Неглинке.

Здесь, у самого подножия Кремлёвского холма, в узкой, зажатой между речной водой и кирпичной стеной полосе земли, развернулось зрелище, которое ещё год назад показалось бы горячечным бредом перепившего боярина. Воздух дрожал от оглушительного, непрерывного грохота — это на берегу, у самой воды, десятки мужиков, по пояс в красноватой жиже, без устали ворочали огромными плетёными ситами, отмывая руду от глины и песка. К этим импровизированным промывочным станам, разбивая колею, тянулась нескончаемая вереница скрипучих телег, доверху гружёных бурым болотным камнем — лимонитом. Лошади хрипели, погонщики орали, подбадривая друг друга и животных, и весь этот хаос сливался в единую, мощную песнь труда.

От промывочных станов уже другие работники, сгибаясь под тяжестью плетёных корзин, разносили отмытый, влажно поблёскивающий камень к выжиговым ямам. Эти ямы, вырытые прямо в земле и обложенные дёрном, дышали жаром и чадили едким, сернистым дымом, который смешивался с речной прохладой, создавая туманную, удушливую взвесь. Теснота на левом берегу Неглинки была невообразимой. Люди и подводы едва могли разминуться. Моё начинание разрасталось с неудержимой силой, и вот уже на той стороне, на правом берегу, тоже дымились свежевыкопанные очаги. Они тянулись цепочкой почти до самого устья, где Неглинка отдавала свои воды матери-реке.

И сама Москва-река, прежде чистая и светлая, здесь, у города, лениво несла к югу свои помутневшие, окрашенные рудными стоками воды. Широкая и полноводная, она становилась последней преградой на нашем пути, молчаливым свидетелем того, как человек начал менять облик этой земли.

Впереди показалась переправа. То самое место, где в ином, далёком и недосягаемом для местных умов будущем, раскинет свои величественные пролёты Большой Каменный мост. Сейчас же передо мной предстало зрелище куда более прозаичное, грубое, но в своей дикой простоте — гениальное.

Наплавной, или, как его называли в народе, «живой» мост.

Я натянул поводья, пуская коня шагом, и с нескрываемым интересом инженера принялся разглядывать это сооружение. Широкие, толстенные сосновые брёвна были намертво связаны между собой корабельными пеньковыми канатами и толстыми пучками ивовых прутьев, образуя длинную, покачивающуюся на волнах ленту, перекинутую от берега до берега. Поверх брёвен был настелен грубый дощатый щит, изрядно разбитый колёсами телег и покрытый слоем засохшего конского навоза, вперемешку с грязью.

Вся эта хлипкая на вид конструкция не имела ни единой каменной или дубовой опоры, вбитой в дно. Мост держался исключительно за счёт массивных якорей, заброшенных вверх по течению, да толстых канатов, привязанных к врытым на берегах столбам. Вода с