Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

— Истинно так, государь. Жизнь моя — служба твоя, — склонил голову старый рубака.

— Истинно. А вотчина твоя великая, сёла твои, нивы, мельницы да стада — где они? Они далеко, за сотни вёрст. Кто же там за тебя власть держит? Кто за кромами следит, смердов гоняет, дабы хлеб сеяли да жали впору?

— Так на то тиуны есть, государь. Слуги верные, приказчики дворовые, целовальники да ключники. Оставляю на них.

— Верные? — я хмыкнул, и моя усмешка была наполнена таким ядом, что Аграфена невольно вздрогнула. — Покуда ты с саблей машешь, твой верный тиун, коего ты грамоте обучил, шлёт тебе грамотки слёзные: «Ой, боярин-батюшка, недород вышел великий, саранча напала, град побил рожь, мыши житницы источили! Денег нет, оброков не собрано!» А сам тем временем твоё зерно налево перекупщикам сбывает, в сундуки свои серебро прячет, а лошадей твоих племенных, породистых, татарам на ярмарке продаёт, списывая на падеж да хвори.

Я видел, как глаза Шигоны потемнели, скулы напряглись, а челюсти сжались. Я ударил в самую больную точку любого служилого человека этой эпохи — бесконтрольное воровство управляющих в их отсутствие.

— И что делает твоя жена, Иван Юрьевич, коя в тереме крестом вышивает? — продолжил я методично разрушать их аргументы. — Она, безграмотная, смотрит на этого тиуна, хлопает очами и верит всему, что он своей змеиной пастью изречёт. Ибо не разумеет она, что в учётных свитках писано! Она счесть не может, колико веса с десятины снято, колико телег вышло! Воротишься ты с похода седой и изрубленный, а подворье твоё в прах разорено! Закладывать земли придётся, дабы справу новую купить! И вся твоя служба втуне пропадает!

Мои слова повисли в воздухе. Шигона тяжело дышал. Он знал, что каждое моё слово — правда. Разорение поместий из-за воровства приказчиков при длительном отсутствии хозяев было бичом Руси.

Я повернулся к побледневшей Аграфене.

— И ты, Ографена. Мнишь, жене довольно ключами звенеть? А коли бы девица та грамоту ведала да в цифири смекала плотно? Тиун ей счётную книгу подаёт, а она очами по столбцам пробежит: «Како так, пёс смердящий! По росписи у тебя овса на посев убыло втрое противу прошлой весны, а урожай не покрыл и толики? И куды девались пятьдесят рублёв серебра от продажи воска, коли по рыночным ценам пуд стоил столько-то?» Да она того тиуна сама за бороду схватит и батогами до полусмерти велит запороть на конюшне!

Я ударил ладонью по столу, заставив Юрия испуганно моргнуть.

— Баба знатная должна быть не куклой тряпичной, а вторым хозяином в доме! Женой-управительницей, Очага хранительницей! Ибо мужья Державе служат, воюют непрестанно. А экономика, кошт наш, хлеб Державы — на женщинах лежит! Коли бабы будут воров покрывать по слабоумию своему, у меня ратники с голоду опухнут, а не воевать будут! Та грамота и цифирь, Ографена, — это не бесовщина. Это меч в руках бабы против воров и татей, что мужнино добро разворовывают!

Шигона хрипло выдохнул, потирая лоб. Его парадигма треснула.

— Ежели с эдакой стороны глянуть… — пробормотал он, глядя глубоко в пустоту, видимо, вспоминая свои разорённые в его бытность на засеках деревеньки. — Истинно, бабе счёту разумеющей… такой тиун хитрый зубы не заговорит. Сбережение мужева добра — дело богоугодное. Не придерёшься.

Аграфена молчала, в её глазах всё ещё жил страх, но разум уже начал жадно просчитывать новые выгоды. Баба, которая сможет читать и считать… Да она же обретёт в доме власть немыслимую! Сама же Аграфена понимала, как часто её покойный муж терял деньги из-за лукавства слуг. Она перевела взгляд на меня, всё ещё с опаской, но уже с мерцающим любопытством.

— Добро, государь-милостивец, — осторожно начала она. — Грамота да цифирь, коли не для вольномыслия бесовского, а для сохранности амбаров мужиних — то, чай, можно допустить. Попы поворчат, да стерпят, коли им пояснить, что воровство тем искореняется. Но ты ж, батюшка, помимо того ещё какие-то слова мудрёные изречь хотел? То-то я чую, не конец это.

Я мысленно поаплодировал ей. В уме няньке не откажешь, хватка у неё купеческая.

— Истинно так, не конец, — кивнул я, принимая более удобную позу. Я знал, что следующие дисциплины вызовут куда более сильный отпор. Наука, выходящая за рамки банальной бухгалтерии, в шестнадцатом веке легко могла сойти за чародейство.

— Третья наука, коей будут обучать девиц в том тереме: селекция скота и растений, да севооборот правильный.

Аграфена и Шигона переглянулись с полнейшим, непроницаемым недоумением. Слова были чуждые, нездешние, отдающие латинской ересью.

— Чего? Слехция? Сево… что? — запинаясь, спросила нянька, морща лоб. — Прости скудоумие моё, государь, но по-нашему сие как будет?

Я вздохнул, понимая, что придётся переводить азы генной инженерии и продвинутой агрономии на язык крестьянского двора и навозной кучи.

— По-нашему сие значит: как от худой коровы не плодить бесчисленных заморышей, а как доброе семя отбирать, — произнёс я чётко и веско. — Смотри, Ографена. Как ныне скот дворовый плодится? Ходит стадо по выгону. И здоровые бугаи, и калечные, и кривые. Крыли кого ни попадя. В итоге телята рождаются хилые, молока от коров — кот наплакал, дохнут от первого же мора. А всё от недомыслия! Девиц будут учить, как блюсти породу.

Я указал на Шигону.

— Представь, купил боярин коня аргамачного дорогого, Туркменских кровей. Привёл во двор. А баба его, хозяйка, повелевает слугам: «Сей жеребец пускай кроет токмо самых рослых да крепких кобылиц, у коих ноги ровные да круп широкий. А кривоногих недомерков близко не подпускать, гнать взашей! И телят от самой удойной коровы беречь пуще глаза, а от сухомятой — на мясо пускать». В итоге через десяток лет во дворе боярина не стадо блохастых кляч, а кони богатырские, коих не стыдно и в полк государев под седло пустить! Сие есть закон отбора семени. И баба должна ведать, как крови мешать, дабы приплод богател!

Шигона, для которого хорошая лошадь была ценнее золота, согласно крякнул.

— Тут государь в самую точку бьёт. Иной раз возвратишься, а на конюшне сплошь жеребята ледащие. Спрашиваешь конюха, а он бельма пучит, мол, бес их разберёт, как они там слюбились. Девке сие знать зело полезно будет. То не колдовство, то хозяйский пригляд. А про сево… второе-то слово заковыристое?

— Севооборот, — повторил я и перешёл к основам выживания