Восхождение Морна. Том 12 - Сергей Леонидович Орлов

костью и сушёной полынью, но под этим слоем запахов отчётливо ощущался сухой, озоновый треск застоявшейся магии. Лишних вопросов дед задавать не стал — видать, за свою долгую жизнь и не такое видал. Он молча смахнул со стола какой-то хлам, достал из кованого сундучка костяные иглы и глиняную плошку.

Вместо обычной туши старик полоснул себя по ладони широким ножом, сцедил пару капель собственной крови в раствор, бросил туда щепотку серебряной стружки и коротко прошептал заклятие. Замешанная краска мгновенно вспыхнула изнутри глухим синим светом и зашипела, отдавая густым железистым паром.

Набивал он не стандартные гильдейские геометрические знаки, а древний, хулиганский по своей сути ритуал. На предплечье у сержанта, а также прямо на коже под перьями Сизого вырисовывался дикий, но чёткий парный портрет: они обнимаются за плечи, а пернатый пройдоха по центру щёлкает клювом и с самой наглой рожей демонстрирует вытянутый вверх большой палец.

Я стоял у стены и молча наблюдал за этим цирком со стороны, так как не собирался впрягаться в пьяные ритуалы и набивать себе на шкуру всякий хлам. Но при этом сам процесс показался мне очень любопытным.

Каждый удар костяной иглы отзывался не обычным уколом, а сухим колючим разрядом. Магия вжигалась прямо в плоть вместе с кровью и серебром, моментально вышибая из сидевших на столе всю хмельную дурь.

Сизый во время процедуры дергался, но держался: сидел выпятив грудь колесом, изо всех сил впивался когтями в край дубового стола и только хрипло шипел, когда дед вбивал светившуюся тушь ему под перья. Сержант сидел напротив и сжимал зубы так, что желваки ходили ходуном и трещали эмалью, но тоже не издал ни единого звука — изо всех сил держал фасон перед птицей.

Дед отложил костяную иглу, смахнул со лба пот засаленным рукавом и коротко выдохнул. В этот же миг свежая татуировка на коже сержанта и под перьями Сизого натянулась, налилась густым серебряным светом и вспыхнула тугим, пульсирующим контуром. Магия заклинания прошла сквозь кожу, скрепив этих двоих глухой печатью братания. В ту же секунду старик, даже не глядя на нас, молча сгреб со стола десять золотых монет, забрал кувшин с остатками пойла и ушел к себе в каморку, захлопнув деревянную дверь.

Из душного полуподвала мы вывалились прямо под яркое утреннее солнце. Жаровск уже окончательно проснулся, так что наша компания из троих помятых мужиков и ошалевшей птицы привлекала слишком много ненужного внимания.

Поэтому возле развилки у центральной площади мы решили попрощаться. Сержант, чуть качаясь и потирая саднящее плечо, побрел в сторону казарм — отсыпаться перед нарядом, а Гришка коротко кивнул мне и пошагал обратно в кузню.

Мы же отправились в «Серебряный молот».

В таверне стояла глухая утренняя тишина. Едва мы ввалились на свой этаж, Сизый умчался вперёд по тёмному коридору, но тут же затормозил и возмущённо выругался.

Дело в том, что из четырёх номеров на этаже нормальная дверь осталась только на нашем. В остальных трёх проёмах сияли пустые дыры, откуда разило перегаром и разносился тяжелый, богатырский храп заезжих мужиков.

Загадка… но сейчас, если честно, мне было плевать на причину произошедшего.

Я подошёл вплотную, прислонился лбом к прохладному дубовому косяку и тихо постучал. Замок щёлкнул далеко не сразу. Внутри долго слышалась сонная возня, глухое шарканье босых ног по доскам, и только потом ключ со скрипом повернулся в скважине.

Дверь приоткрылась, и я на секунду замер. Мира стояла на пороге совершенно голая, сонная и растрепанная, протирая глаза кулаком. Свет из коридора скользнул по поджарому животу, очертил крутой изгиб бедер и небольшую грудь с натянувшимися от ночного прохладного сквозняка сосками. Она даже не подумала прикрыться — просто смотрела на меня туманным ото сна взглядом и пыталась понять, чего я её разбудил.

Тем временем Сизый влетел в номер, на ходу тормозя лапами по доскам, но тут же испуганно ойкнул и замер. Он запнулся об собственный хвост, потерял равновесие и с глухим стуком вписался носом в паркет прямо у моих ног. Не пытаясь подняться или хотя бы оторвать голову от пола, пернатый тяжело вздохнул, перекатился на бок и моментально отключился, оглушительно захрапев на всю комнату.

— А ты чего разделась? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь и сбрасывая тяжелую куртку прямо на лавку у входа.

— Жарко, — затяжно зевая, протянула Мира.

Она не стала судорожно прикрываться или прятать глаза. Вместо этого химера неторопливо потянулась всем телом, прогибаясь в пояснице с чисто кошачьей грацией. От этого движения упругие груди приподнялись, а тугие соски от ночного сквозняка натянулись ещё сильнее, превратившись в твердые горошины. Багровый отсвет печи сочно скользнул по плоскому, подтянутому животу, обрисовал крутые, налитые бедра и затерялся где-то в аппетитной ложбинке между ягодицами. От этой картины, пропитанной дикой и естественной грацией, внизу живота мгновенно натянулась тяжелая, горячая струна, а штаны стали ощутимо теснее.

— Когда химерам жарко, мы спим голышом, — добавила она, лукаво поглядывая на меня из-под спутавшихся волос. — Чего замер-то? Как погуляли?

Внутри номера стоял густой, почти осязаемый полумрак, насквозь пропитанный женским теплом, запахом распаренной кожи и легким хмельным ароматом. Единственным источником света оставался магический ночник на тумбочке. Его мутное, густое алое свечение не заливало комнату целиком, а лениво облизывало темноту, выхватывая из тени самые сочные, откровенные детали и подсвечивая их мягким, глубоким багрянцем.

С трудом переведя дыхание, я повернул голову в сторону кровати — и тут же проглотил тяжелый, сухой ком.

Вика лежала на боку, полностью сбросив одеяло на пол, и тоже была полностью обнажена. Густой красный свет ночника жадно гладил её бархатистую, чуть влажную кожу, медленно стекал по изящному изгибу шеи и обрисовывал пышную, невероятно аппетитную грудь, которая тяжелой волной приподнималась в такт неравномерному дыханию. Тёмные соски налились от жара, а тонкая линия талии резко взрывалась круглой, спелой линией бёдер, уходящей в глубокую, манящую тень между плотно сжатыми ногами. Спала она тяжело, чуть приоткрыв губы, и одна влажная прядь темных волос прилипла к глубокой ложбинке между грудей, куда невольно затягивало весь взгляд.

Две абсолютно разные, обнаженные бабы в одной комнате, алое мерцание магии и спёртый женский жар выбивали последние мысли о суровой реальности. Кровь с глухим стуком ударила в виски и устремилась прямо в пах, превращая тугую тягу в настоящую стояковую боль, но я лишь сжал челюсти и заставил себя удержать лицо.

— А она чего голая? — выдохнул я,