Восхождение Морна. Том 12 - Сергей Леонидович Орлов

— Понятия не имею, — пожала плечами Мира, совершенно не смущаясь своей наготы. Она подошла к стулу у стены, присела на край и неторопливо поправила сушащееся платье. Алый свет ночника тут же скользнул по её тонкой талии, выхватил мягкую линию бедер и заиграл на гладкой коже. — Наверное, тоже жарко было…

Вика на кровати тихо застонала во сне, медленно потянулась всем телом и неторопливо перевернулась на живот. Одеяло окончательно сползло на пол, открывая под алый свет ночника всю её сплошную, ничем не прикрытую наготу. Она чуть подогнула одну ногу в колене и как будто специально, с пьяной бессознательной грацией, отставила и выпятила вверх круглую, спелую попку.

«Твою же мать…» — мысленно выдохнул я, чувствуя, как кровь в висках застучала с удвоенной силой, а в паху окончательно всё одеревенело.

Удержаться на грани становилось настоящей пыткой. Я на секунду зажмурился, сжал челюсти так, что зубы хрустнули, и сделал глубокий, медленный вдох, с трудом выравнивая сбитое дыхание. Заставив себя отключить мозги и не разглядывать этот соблазнительный пейзаж, я шагнул к кровати, поднял с пола тяжёлое одеяло и одним уверенным движением накрыл Вику по самые плечи, спрятав весь этот эротический соблазн от греха подальше.

Мира, внимательно следившая за каждым моим движением, чуть прищурилась, и на её губах промелькнула едва заметная, хищная ухмылка.

— Если тебе совсем тяжело, — неторопливо произнесла она, даже не думая прикрывать свою обнаженную грудь, — я знаю способы, как удовлетворить любого мужчину. Быстро и без лишней возни.

Я коротко хмыкнул, переведя на неё холодный, спокойный взгляд.

— Я в порядке, — отрезал я без тени колебания. — Давай спать. А с утра я расскажу, чего мы там ночью натворили.

Мира лишь равнодушно пожала плечами, мол, как знаешь, подошла к кровати и скользнула под одеяло с другого края.

Я взял со стола огрызок карандаша, нашёл чистый обрывок бумаги и быстро набросал пару коротких строчек — суть того, что нужно сделать сразу после пробуждения, пока свежая память не размылась окончательно.

Затем свернул бумажку в плотную трубку, сдёрнул правый сапог и запихнул её глубоко в голенище. После чего сделал два шага к столу и с глухим стуком водрузил этот пыльный сапог прямо по центру дубовой столешницы. Поставить его в самое очевидное место, чтобы утром он первым делом мозолил глаза и намертво привлёк внимание — идея казалась идеальной.

Сдёрнув второй сапог и оставшись прямо в одежде — на всякий случай, чтобы лишний раз не искушать судьбу, — я наконец улёгся посередине, строго между девушками, и тяжело уткнулся затылком в жёсткую подушку.

— Дышать не забывай, — негромко мурлыкнула Мира уже из темноты, — говорят, вам, мужчинам, это помогает успокоиться…

Потолочная балка расплывалась перед глазами, а мысли уже плыли сами по себе — так бывает за секунду до того, как бесповоротно проваливаешься в сон. Я прогонял прошедшую ночь задом наперёд, как сухой отчёт, который никто, кроме меня, всё равно не потребует: приглашения, ложа коменданта, вексель, глушитель, кузнец, брошенные по углам чужие гениальные идеи, пятьдесят тысяч, печать, владелец долга…

Волков.

Я открыл глаза в темноте.

Отец Алисы.

Человек, который держит на привязи единственного мастера, способного сковать мне клинок под истинное пламя, — отец моей бывшей невесты. И он сейчас в этом городе.

С дочерью.

Я отчётливо понимал, что мне нужно срочно продумать план действий.

Но вместо этого провалился в темноту…

Глава 3

Похмельные хроники

Утро… таверна… общее охреневание от воспоминаний…

Густая зелёная жижа в кружках сохраняла всё тот же ядовитый оттенок, а зал продолжал медленно плыть перед глазами. Настойка Фёдора Ильича словно поставила реальность на паузу в самый неподходящий момент и теперь неторопливо возобновила ход событий с той же самой точки.

На дубовом столе выстроились четыре кружки, над которыми застыли четыре посеревших, искривленных физиономии. Чуть сбоку возвышался сам хозяин таверны. Он замер с пустым подносом под мышкой с той особенной, запредельной неподвижностью, с какой опытный сапёр замирает над сработавшей растяжкой. Взрыв казался неизбежным, и оставалось лишь дождаться, кого и насколько далеко сейчас разбросает.

Из всей публики один Фёдор Ильич точно понимал неизбежность расплаты за ночные подвиги, поэтому плавно и аккуратно отступил на пару шагов к стойке, опираясь на богатый жизненный опыт.

Воспоминания о прошедшей ночи возвращались в головы не сплошным потоком, а накатывали тяжёлыми, рваными волнами от финала к истокам. Память пробивала сознание толчками, причем у каждого за столом этот процесс шел с разной скоростью. Кто-то мгновенно захлебывался стыдными подробностями прямо на старте, а кто-то погружался в них постепенно, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки внешнего достоинства.

Первым до твёрдого берега реальности добрался Сизый, причем его возвращение в строй напоминало скорее не обычное пробуждение, а триумфальную коронацию.

— Так вот почему я проснулся во рваном фраке! — громко, на весь зал провозгласил пернатый, резко расправляя плечи. — А сколько он стоил вообще? А, да какая разница… Я теперь только так ходить и буду! Только мне бы новый купить…

Мира очнулась без лишнего шума. В отличие от Сизого, устраивавшего из своего пробуждения целое представление, химера просто разомкнула веки, оценила обстановку одним коротким, хищным взглядом и вальяжно откинулась на дубовую спинку стула. В её расслабленной позе не проскользнуло ни капли похмельной растерянности или стыда — лишь привычная вальяжная уверенность сытого зверя.

— Отличное было утро, — ровно и густо произнесла она, чуть прищурившись на багровый свет, пробивавшийся сквозь мутное окно. — И вечер вышел не хуже. Повторить бы, только с большим размахом, и только когда закончим с делами.

Она плавно повернула голову в сторону бывшего гвардейца, держащегося за свой поднос.

— Фёдор Ильич, вы нам оформите бутылочку с собой?

Трактирщик судорожно кивнул, мелко сглотнув и явно не понимая, шутит ли гепарда или говорит на полном серьёзе.

— Д-да… конечно, сделаем, — пробормотал он, осторожно отступая ещё на полшага.

А вот Вику накрывало тяжело, словно пробивало рваными волнами. Каждая новая эмоция отпечатывалась на её лице с такой убойной отчетливостью, будто она переживала всё ночное безумие заново.

Сперва на лбу залегла глубокая морщина смутного узнавания. Вика скривилась, отмахнулась от первой мысли с досадой, но тут же нахмурилась сильнее — видать, память подкинула эпизод поинтереснее. Спустя секунду её лицо вытянулось,