Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Хорошо, что много народу погибло.

Лишь заметив, как вздрогнула женщина, Лиат сообразила, что ее слова были жестоки. Она этого не хотела, просто не задумывалась над тем, как другие воспринимают сказанное ею. Киян пошарила в рукаве и достала сверток из навощенной ткани. Он пах изюмом и медом. Лиат подумала, что этот запах должен пробуждать аппетит. Киян положила на столик небольшую лепешку и встала.

– Прекратите, – сказала Лиат и села на кровати.

Жена Оты, мать его детей, обернулась, изобразив позу вопроса.

– Перестаньте ходить вокруг меня, будто я сделана из яичной скорлупы. Меня не уберечь. Я уже разбилась. Живите дальше.

– Простите. Я не хотела…

– Что? Не хотели отправить наших сыновей прямо в лапы гальтов? Не хотели, чтобы ваша дочь играла в прятки до тех пор, пока бежать не стало поздно? Какое утешение! А то я думала, вы собирались погубить обоих мальчиков, а не только моего.

Лицо Киян посуровело. Лиат почувствовала, как ярость вздымается внутри, охватывает ее, точно листок, брошенный в огонь. Гнев пожирал ее, придавал ей сил.

– Я не хотела обходить вас, будто хрупкую вещь. И вы знаете, что я не хотела, чтобы Найит…

– Не хотели думать, что он опасен для вашего драгоценного Даната? Или не хотели считать его угрозой для вашей семьи? Он и не был ей никогда. Я предлагала ему принять клеймо.

– Знаю. Ота говорил мне, – сказала Киян.

Но Лиат уже не слышала ее. Слова хлестали безудержно, точно кровь из глубокой раны.

– Я предлагала его увезти. Я не больше вашего хотела, чтобы он боролся за трон. Никогда не стала бы рисковать его жизнью, а он никогда не поднял бы руку на Даната. Ни за что не тронул бы его. И никого не тронул бы. Это все случилось из-за вашего вечно скулящего, тщедушного сынка. Если бы у него хватило сил справиться с кашлем, Ота не возражал бы, чтобы Найит принял клеймо. А Найит никогда не полез бы в драку. Он не обидел ни одного ребенка. Он… он был…

Слезы хлынули снова. Лиат не могла предвидеть, чем все обернется. Не могла обещать, что Данат и Найит никогда не пойдут друг против друга по велению традиции. Как знать, может, через много лет боги стравили бы их, точно бойцовых псов. Если бы мир остался прежним. Если бы ничего не изменилось. Рыдания сотрясали Лиат, словно ее рвало. Она не заметила, как оказалась в объятиях Киян, как вцепилась в мягкую шерстяную ткань ее халата. Эхо вторило ее крикам. Лиат стонала так, словно усилием воли хотела обрушить своды и похоронить всех под каменной толщей.

Что-то произошло со временем. Печаль, ярость и боль, настоящая, в сердце, владели ею целую вечность и один миг. Свечи прогорели на четверть, прежде чем буря в груди утихла и снова навалилась усталость. Ей было стыдно видеть мокрое пятно, которое она оставила на плече у Киян, но, когда потянулась, чтобы смахнуть влагу, жена Оты взяла ее за руку. Лиат не противилась. Они сплели пальцы, как юные сплетницы на балу.

– Вы можете остаться в Мати, – сказала Киян.

– Нет. Не могу.

– Я только хотела сказать, что наши двери всегда для вас открыты. Что вы будете делать, когда придет оттепель?

– Поеду на юг. В Сарайкет. Посмотрю, что уцелело. Быть может, у меня еще остался внук. Вдруг еще не все потеряно. А если он жив, нельзя, чтобы он одновременно потерял отца и бабку.

– Найит был хорошим человеком.

– Ничего подобного. Он был очаровательным пройдохой, который сбежал от семьи и переспал с половиной девушек на пути от Сарайкета до Мати. Но я его любила.

– Он погиб, спасая моего сына. Он герой.

– Мне это не поможет.

– Я знаю, – сказала Киян, и Лиат со слабым удивлением поняла, что улыбается.

– Вы ведь не хотите сказать мне, что все пройдет? – спросила она.

– Пройдет ли?

В подземельях Мати была своя погода, свои холодные и теплые ветра приносили влагу или сушь. Иногда в тишине Лиат слышала их, словно дыхание. Словно долгий, тихий, бесконечный вздох.

– Я всегда буду о нем горевать, – сказала она. – Я хочу, чтобы он был жив.

Киян кивнула и села рядом, чтобы остаться с ней еще на одну ночь, пока на земле осень уступала место зиме, а та медленно катилась навстречу теплым дням. Мир менялся.

* * *

– Ваш сын болен?

В первый миг Оте захотелось не думая ответить: нет. Низенький и ничем не примечательный Баласар Джайс, едва начав говорить, завоевывал собеседника теплотой, обаянием и тонкой иронией. Он стал причиной всех бед. Тысячи людей, которые прошлой весной еще были живы, погибли или попали в рабство по его вине. Ота не хотел обсуждать здоровье Даната с этим человеком, потому что этот человек был гальтом. Врагом.

А потом, без всякого повода, ему захотелось открыть Баласару правду, потому что за несколько дней, которые прошли после примирения, он успел проникнуться к генералу симпатией.

– Он кашляет, – ответил Ота. – Уже давно, хотя в последнее время ему стало легче. Мы надеялись, что все прошло, но…

Он принял позу, выражая сожаление и бессилие перед волей богов. Похоже, Баласар его понял.

– В моем войске есть лекари. – Он указал на широкую и темную каменную арку, которая вела из сводчатого зала, где они встретились, к южным тоннелям, где разместили гальтов. – Правда, им чаще приходится пришивать пальцы, но, может быть, они помогут и с кашлем.

Ота заколебался. Прежняя скованность вернулась, и все же он заставил себя улыбнуться.

– Благодарю, – сказал он, не соглашаясь и не отказываясь.

Гальт пожал плечами.

– Как поживает Синдзя? – спросил он.

– Шлет вам поклон, – сказал Ота. – Решил, что ему лучше здесь не появляться. Во избежание последствий.

– И правильно сделал. Уж в чем, а в уме ему не откажешь.

– Как ваши люди? Устроились?

– Да, но места еле хватило. У нас впереди немало бед. Одними словами вражду не остановишь. Люди друг друга ненавидят. У них горе, а тот, кому горько, легко теряет голову. Будут драки.

– Знаю, – кивнул Ота. – Постараемся сделать так, чтобы наши и ваши люди встречались пореже. Я уже принял меры.

– Я тоже. Думаю, сообща мы сможем предотвратить беспорядки. По крайней мере, до весны.

– А потом?

Гальт вздохнул и кивнул, как будто соглашался с вопросом. Он обвел взглядом стены, выложенные голубыми с золотом плитками. Ота сделал жест, и юный слуга бросился