Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Она обернулась, помедлила и приняла позу непонимания, теряясь в догадках.

– В письме ты просила, чтобы я дал знать, если попадется что-то необычное. Ты имела в виду таких, как эта женщина?

– Нет, другое, – ответила Эя и вышла из сада на улицу.

С тех пор как мир покинула сила андатов, прошло пятнадцать лет. Из поколения в поколение на страже городов Хайема стояли поэты, посвящавшие жизнь пленению духов, мыслей, облекаемых в плоть. Эя помнила Размягченного Камня с его широкими плечами и добродушной улыбкой. Это он сделал рудники вокруг северного города Мати величайшими в мире. Много лет назад Нисходящая Влага повелевала реками и дождями. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, или Бессемянный, очищал хлопок от зерен, а материнские утробы – от нежеланных отпрысков.

В каждом городе был свой андат, и жители выбирали ремесло так, чтобы использовать его силу к своей выгоде. Хайем не знал войн. Никто не смел бросить вызов врагу, которому ничего не стоило бы расплавить горы, затопить селения, уничтожить посевы или погубить детей. Почти десять поколений Хайем взирал на остальные народы, как взрослый – на младенцев.

А потом гальтский полководец Баласар Джайс рискнул всем и победил. Андаты покинули мир, оставив его в руинах. Весна сменилась летом, лето – осенью, а кровь лилась, полчища гальтов сметали все на своем пути, как прибой сносит дворцы из песка. Нантани, Удун, Ялакет, Чабури-Тан. Великие города пали под мечами чужеземцев. Хайем погиб. Дая-кво и поэтов убили, а их библиотеки сожгли. Эе тогда исполнилось четырнадцать. Она помнила, как ждала смерти, хотя виновата была лишь в том, что она – дочь хая Мати. Враг приближался к городу. И тогда Маати, поэт-изгой, решил пленить андата – их единственную надежду.

Эя была там, на складе, когда он попытался это сделать и не смог. Она все видела. Почувствовала вместе с женщинами Хайема и мужчинами Гальта.

Разрушающая Зерно.

Так звали последнего андата.

Неплодная.

С того дня ни одна женщина в Хайеме не родила ребенка, ни один гальт не стал отцом. Злая шутка судьбы – врагов поразило одно и то же проклятье. «Вашу историю напишут полукровки, – сказала Неплодная, – или же не напишет никто». Эя слышала это, потому что стояла рядом, когда рушилась прежняя жизнь.

На переговорах с гальтами ее отец назвал себя императором. Он им стал – императором павшего мира.

Наверное, Парит сказал правду: она всю себя отдавала работе, потому что хотела быть кем-то еще. Не просто дочерью своего отца, бесплодной женой какого-нибудь правителя, на которую смотрят как на обесценившийся товар.

Врачевать людские недуги куда почетнее. Одеяние и сумка служили Эе защитой, вызывали уважение. Никто не станет нападать на целительницу – а вдруг однажды потребуется ее помощь? Когда ей случалось проходить по улочкам близ набережной, бандиты и нищие могли заглянуть в лицо, крикнуть вслед непристойность или даже припугнуть, но всегда оставляли в покое. Потому-то Эя и не брала с собой дворцовую стражу. Зачем прикрываться высоким положением, если ремесло охраняет лучше?

Эя остановилась у статуи Сиана Сё. Последний император печально смотрел на море, а может, в глубину веков, когда его имя еще вызывало трепет. Она плотнее запахнула халат и присела у бронзовых ног, ожидая, когда мимо проедет огнедержец на паровой телеге. Днем Эя отправилась бы к дворцам, что стояли на холме к северу, пешком, но теперь спешить не стоило. В городе были места и похуже набережной.

На западе светился огнями веселый квартал. На востоке стояли бани и огромные каменные склады. Сейчас они редко наполнялись больше чем наполовину. В рабочем квартале было темнее, но все-таки на улицах кипела жизнь. Какой-то мужчина рассмеялся, женщина затянула хмельную песню. В порту бесшумно покачивались корабли с мачтами, похожими на безлистые зимние деревья, а за ними серел над океаном низкий туман.

В этом была своя красота. Сарайкет напоминал Эе множество других городов, где она училась. Она помогала ворам и шлюхам ничуть не реже, чем утхайемцам в благоухающих покоях – первым зашивала раны, вторых избавляла от простуд и недомоганий. Эя сразу решила, что не станет лечить одну лишь знать. Отец одобрил это, даже гордился ей. Потому-то Эя и любила его, пусть на многое они смотрели по-разному.

За поворотом загрохотали по мостовой колеса, обитые железом, послышались пыхтение котла и гул огня в печи. Эя встала, отряхивая халат, и тут на широкую улицу Нантань выехала паровая телега. Она подкатилась к статуе. В отсветах пламени на краю платформы виднелось семь или восемь фигур. На возвышении сидел огнедержец, управлявший повозкой с помощью рычагов и педалей, которых было столько, что по сравнению с ней самый сложный ткацкий станок показался бы простым. Когда телега, трясясь и подпрыгивая, проезжала мимо, Эя ухватила кожаный ремень, подтянулась и села на платформу рядом с другими горожанами.

– Две медные полоски, – сказал огнедержец, глядя на дорогу.

Эя порылась в рукаве и бросила деньги в лакированную коробочку у его ног. Мужчина не принял никакой позы, лишь кивнул – руки были заняты. Подул ветерок, в лицо пахнуло дымом и густым паром, телега качнулась, вздрогнула и снова повернула на север, следуя обычному пути. Вздохнув, Эя устроилась поудобнее. Прежде чем она окажется возле дворцов, луна пройдет по небу почти целую ладонь. А пока остается лишь смотреть на проплывающий мимо ночной город.

На улицах вдоль набережной громады складов соседствовали с низкими ремесленными лавками. Когда наступал сезон, ткацкие станки работали здесь даже за полночь, и всюду звучал перестук челноков. Дороги стекались к широким площадям, на которых валялся оставленный торговцами мусор: втоптанные в грязь куски сыра, гнилые кочаны капусты, клубни ямса и даже кроличья тушка, настолько испорченная, что поднимать ее никто не стал. Повозка слегка накренилась. Мужчина, сидевший с краю, спрыгнул на землю, и его бурый плащ растаял в темноте.

Эя по рассказам знала, что раньше по улицам спокойно ходили даже в одиночку. На углах сидели нищие с коробочками для подаяний и пели свои заунывные песни. Эя их никогда не слышала. Прежний Сарайкет был для нее всего лишь сказкой, как Бакта или Вторая Империя, исчезнувшая сотни лет назад. Давным-давно стоял у моря город, и жили в нем счастливо. Только вот сейчас все переменилось.

Телега въехала в купеческий квартал. Мимо потянулись дома в три, четыре, а то и пять этажей, похожие на дворцы. Здесь огней горело больше, всюду звучали голоса. На перекрестках висели лампы, проливая на булыжники маслянистый свет.