Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Их схватили?

Он не сводил взгляда с ее руки, сжимавшей окоченелые пальцы.

– Парит! Их схватили?

– Что? Нет. Все трое скрылись, но бросили повозку. Там лежала она. – Целитель кивнул на тело. – Я просил, чтобы мне привозили трупы, если заметят что-то необычное. Обещал серебряную полоску.

– Они ее заслужили. Спасибо, Парит-кя. Не могу выразить, как это для меня важно.

– Что теперь делать?

Парит сел на табурет, словно ученик перед наставником. Он всякий раз так делал, когда приходил в растерянность. Надо же, до сих пор при взгляде на него сердце наполняется теплом.

– Сожгите ее на погребальном костре, – сказала Эя. – И воздайте почести пеплу.

– Не стоит ли сообщить кому-нибудь? Утхайемцам? Императору?

– Ты уже сообщил. Мне.

Парит помедлил и сложил руки в позе недоумения. Эта поза была тут не совсем к месту, он просто волновался.

– Значит, ты нашла, что искала?

– Да.

– И знаешь, что с ней случилось?

– Да.

– А ты… – Парит кашлянул, опустил глаза, хмурясь. Положить бы ладонь ему на лоб, разгладить морщины. – Ты можешь мне объяснить?

– Нет.

* * *

Происшествие облегчило задачу. Они не остались бы в Сарайкете, ведь их едва не разоблачили. Дочь императора попросила начальника порта, сборщиков дорожных податей и городских стражей устраивать обходы, чтобы в предместьях стало поспокойнее. Ей не было дела до воров и контрабандистов. Те, кого она искала, не слишком умело заметали следы. Через два дня Эя уже знала, где они. Тихо собрала вещи, села на коня и покинула город, будто ехала к травнице в предместье.

Будто собиралась вернуться.

Они встретились на постоялом дворе по дороге в Сёсейн-Тан. Зимнее солнце село, но ворота еще не закрыли. Повозка, которую описали Эе, стояла сбоку от дома, лошадей уже распрягли. Судя по рассказам, две женщины путешествовали, а угрюмый толстый старик был их рабом. Отдав поводья слуге, Эя последовала за ним на конюшню. Поодаль стояла хижина – для рабов и слуг. Эя гневно сжала губы, представив грубые соломенные матрасы, тонкие одеяла, объедки с чужого стола.

– Сколько тут слуг? – спросила она у молодого человека, пока тот чистил ее коня.

Юноше было зим восемнадцать. Значит, четыре, когда случилась беда. Он посмотрел на Эю так, будто она хотела узнать, какого цвета утки снесли яйца, поданные на ужин. Женщина улыбнулась.

– Трое, – ответил он.

– Кто такие?

Конюх пожал плечами:

– Два дня назад приехала старуха. Ее хозяин заболел. Мальчишка-западник работает у купца, что живет на первом этаже. Еще один хрыч только что приехал с двумя женщинами из Чабури-Тана.

– Чабури-Тана?

– Так они сказали.

Эя достала из рукава две полоски серебра. Слуга тут же забыл про ее коня.

– Как закончишь, уведи старуху и западника. Купи им вина. Обо мне не говори. А старик пусть останется.

Слуга изобразил согласие, столь истовое, что оно граничило с клятвой верности. Эя улыбнулась, уронила серебро на его ладонь и придвинула к себе скамейку, на которую садился кузнец, когда надо было подковать лошадь. Ночь выдалась холодная, хоть и в сравнение не шла с морозами севера. Где-то ухнул филин. Эя спрятала руки в рукава, чтобы согреть пальцы. Со стороны дома ветерок принес запах жареной свинины; послышались трели флейты и голос певца.

Закончив работу, конюх почтительно кивнул Эе и направился в хижину слуг. Не прошло и пол-ладони, как он вывел оттуда тощую старуху и светловолосого подростка. Эя одернула рукава и направилась к лачуге.

Он сидел возле очага, хмуро глядя на пламя, и ел рисовую кашу с изюмом из маленькой деревянной миски. Время сурово с ним обошлось. Он еще больше потолстел, но то была нездоровая полнота, совсем не от излишеств. Бледный, с редкими изжелта-седыми волосами. Злой. Одинокий.

– Дядя Маати, – позвала Эя.

Он вздрогнул, в глазах блеснуло что-то. Раздражение, а может, страх; но что бы это ни было, за ним промелькнула радость.

– Не знаю, о ком вы, – ответил он. – Я Даавит.

Женщина тихо рассмеялась и вошла в каморку. Здесь пахло дымом и потом, изюмом от каши. Эя подвинула к очагу стульчик и села рядом с поэтом. Ее названым дядей, человеком, который разрушил мир. Они помолчали немного.

– Я догадалась по тому, как умерли те несчастные, – объяснила Эя. – Ты же мне рассказывал о расплатах. Как у одного поэта кровь высохла, у другого живот вздулся, а внутри оказались лед и водоросли. У нас пошли слухи. Года четыре назад.

Она уже думала, что он не ответит. Маати запустил два толстых пальца в миску. Прожевал рис. Глотнул, цокнул языком.

– Шесть.

– Да, шесть. Тут и там находили женщин, погибших странной смертью.

Поэт молчал. Эя подождала пять вздохов и продолжила:

– Когда я была маленькой, ты рассказывал мне об андатах. Я почти все помню. Один текст нельзя использовать дважды. Чтобы снова пленить того же самого андата, нужно выразить мысль совсем по-другому. Ты говорил, что поэты Старой Империи создавали по три или четыре андата. Тогда я думала, ты им завидуешь. А потом поняла: ты жалел об утраченных возможностях.

Маати вздохнул и опустил глаза.

– Еще помню, как ты пытался мне объяснить, почему поэтами становятся лишь мужчины, – продолжала она. – А я все равно верила, что могут и женщины.

– Ты была упрямой, – сказал он.

– Теперь ты думаешь иначе. Вы потеряли все: книги, грамматики, списки плененных андатов. Ничего не осталось. И поэтов больше нет. Кроме тебя и, наверное, Семая. Ты знаешь только, что за всю историю Империи, Второй Империи, Хайема не было ни одной женщины-поэта. Предположим, женщины смотрят на мир по-другому, не как мужчины. Тогда они сумеют пленить андата, пусть даже ваш единственный источник знаний – твоя память.

– Кто тебе сказал? Ота?

– Слышала, что отец получал от тебя письма, но я их не читала, а он ничего не рассказывал.

– Мы создаем грамматику, – признался Маати. – Женскую грамматику.

Эя взяла у него чашку, поставила, и донышко стукнуло по полу. Снаружи взвыл ветер. Костер зачадил, вверх пошел дым, понемногу рассеиваясь. Когда Маати посмотрел на Эю, радости в его в глазах уже не оставалось.

– Это наша последняя надежда. Единственный способ… вылечить мир.

– Ты не справишься, Маати-кя, – ласково сказала Эя.

Он встал, с грохотом повалив табурет. Эя отодвинулась от гневно наставленного пальца.

– Не смей мне такого говорить! – потребовал Маати. – Я знаю, что ему это все не нравится. Восемь лет назад я рискнул жизнью и написал правителю этой вонючей Империи, просил его о помощи. А что он ответил? Нет, пусть все идет,