Эра Бивня - Рэй Нэйлер

окончила. Брата спроси. Я слышала, он с двумя дружками на прошлой неделе утащил из общежития политеха первокурсницу. Она вроде как уже согласилась за него выйти. Большинство девушек соглашается.

– Мне очень жаль.

– Нет, – покачала головой Жыргал. – Но рано или поздно ты пожалеешь. Если не уедешь отсюда.

По дороге домой в скрипящем старом джипе Эльмира молча глядела на горы, свежую весеннюю зелень и белые круги юрт на склонах. Изредка попадался одинокий всадник или курган (в недрах каждого покоился скелет, который тоже когда-то был всадником).

Война оставила на земле шрамы. Воронки от бомб, превратившиеся в маленькие прудики, блеск металла вдали – развороченные корпуса боевых машин.

– Они узнали про Батыра, – сказал отец. – И теперь завидуют. Говорят, волки в этом году лютуют: даже днем приходят. Загрызли несколько пастушьих собак, а ведь еще только весна. Спрашивали, не сможешь ли ты и другого кара ит так же починить, если они найдут. Я ответил, что наверняка сможешь, но не бесплатно. Может, откроем лавочку?

Он с надеждой улыбнулся. Эльмира не смогла улыбнуться в ответ.

– За подругу переживаешь. Понимаю.

– А маму… ты похитил маму?

Отец надолго замолчал. Эльмира сидела в громыхающей, подпрыгивающей на ухабах машине и молча разглядывала безликие пейзажи за окном.

Наконец Нурлан заговорил:

– Твою маму действительно похитили. Но не я. Мы с ней учились в одном классе. За неделю до выпускного ее увезли. Она отбивалась изо всех сил. У нее не было отца и братьев, некому было ее спасти, и тогда я собрал своих друзей, мы поехали в горы и нашли ее.

– Ты это сделал, потому что любил ее?

– Тогда еще нет. Наверное, я любил справедливость. Любил закон. А эта система – она неправильная. Противозаконная. И тогда она тоже была неправильной, понимаешь? С самого начала. Когда мы наконец нашли твою маму, похитители сказали, что она согласилась. Что они уже… – Он помедлил. – Но мы все равно ее забрали. Одному из них прострелили ногу, он чуть не умер. По дороге домой твоя мама молчала. Ни слова мне не сказала тогда, зато потом написала письмо. Настоящее письмо. И мы стали встречаться. Эльмира… Ты должна кое-что знать.

– Что?

– Мужчина не может погубить или сломить женщину. Некоторые считают, что это нетрудно: достаточно сделать с ней что-нибудь против ее воли и она сломается. Это заблуждение. Женщина создана не для этого.

– А для чего создана женщина?

– Для себя самой.

Эльмира вспомнила глаза Жыргал. Невероятно красивые. Таких глаз не было ни у одной девочки в школе. Эльмира даже думала, что из-за них ее и похитили. Но нет. Причина крылась в самой идее, что это можно сделать. Что женщина – вещь, которую можно украсть безнаказанно.

– Что бы ты сделал, если бы похитили меня?

– Я не оставил бы здесь камня на камне и обязательно нашел бы тебя. Но такого не случится.

– Почему?

– Потому что ты сама можешь за себя постоять.

– Нам теперь и делать-то почти нечего, – сказал Таалат, доедая суп. – Батыр все делает за нас. Ну я и подумал… – Он взглянул на отца, а потом и на Эльмиру. Будто у меня тоже есть голос. Будто отец не может решить все сам. – Не купить ли нам еще овец? Зимой возьмем кредит. В банке нам сразу все одобрят, как узнают, какой у нас сторож.

– В банке работают те же люди, что и в твоем «правительстве». Их задача – содрать с тебя три шкуры. Мы не только не разбогатеем, мы потеряем все нажитое!

– Вечно вы так. Ничего не хотите менять, – буркнул Таалат отцу, не матери; ей он перечить не смел. – Мы ходим по кругу: зимой живем в городе, летом пасем овец. И до сих пор ничего не нажили.

Нурлан отставил миску.

– Как это «ничего»? А это?

– Что – это?

Нурлан обвел взглядом юрту.

– Все это. Все, что мы имеем. Лично мне больше ничего и не нужно.

Эльмира вышла на улицу помыть миску. Летнее пастбище, наполненное стрекотом насекомых, дышало жаром.

Действительно, работы почти не осталось. С тех пор как появился Батыр, они не потеряли ни единой овцы, хотя волки возвращались каждую неделю.

На прошлой неделе Эльмира увидела то, что раньше ей видеть не доводилось. Верхом на Алатау она наблюдала за Батыром, когда лошадь неожиданно вздрогнула всем телом, дернула головой и испуганно шарахнулась в сторону.

Совсем рядом, буквально метрах в пятидесяти от них, по траве шел волк. Он держал в зубах мертвого сурка. Как только Эльмира его увидела, он замер на месте, приподняв переднюю лапу, склонил голову набок и уставился на нее.

В ту же секунду его сшиб Батыр. Волк кубарем полетел по траве, затем вскочил и кинулся наутек. Батыр устремился в погоню, однако метров через пятьсот остановился – так он был запрограммирован – и побежал обратно к стаду. Эльмиры он будто и не заметил.

Она спешилась и нашла в траве мертвого суслика – золотисто-коричневого, упитанного, с лоснящейся шерстью. Он казался почти невредимым, только у носа запеклась кровь да мех кое-где стал мокрым от слюны.

– Это жертва, – сказала Эльмира своей кобыле. – Вместо нашей овцы погибло это существо. Жаль, мы ничего не можем для него сделать.

В небе над ними уже кружил черный гриф. Эльмира понаблюдала за тенью его крыльев на траве. Похоронить сурка? Нет. Так поступали горожане: отнимали пищу у животных и насекомых, чтобы справиться с собственным горем.

В таких мыслях – о волках и овцах, сурках и грифах – Эльмира закончила мыть миску. После слов Таалата она стала повсюду замечать круги. Круглая миска, круги, описываемые в небе черным грифом, круглая монета солнца. А еще в конце лета они поведут овец кружным путем, через перевал и затем по долине на юг, чтобы те немного отъелись по дороге. Дорога петляла и перекручивалась, как брошенная на землю веревка, но в конце концов тоже замыкалась в круг. Всюду петли и круги. Обруч на вершине юрты…

Ее размышления прервал вышедший на улицу Таалат:

– Мы здесь как в ловушке. Взаперти. Из года в год одно и то же. Вечная, невыносимая скука.

– Я себя в ловушке не ощущаю и скукой не маюсь, – отозвалась Эльмира.

Таалат посмотрел на нее. Сперва она увидела гнев в его глазах, а потом… что-то еще. Почти нежность.

– Знаю. Ты не взаперти, потому что можешь сбегать из этого мира в другой. А я не такой умный, как ты. У меня ничего больше нет. Только